Предыдущие части показали, откуда берётся радикальная энергия, почему застывшие формы марксизма-ленинизма и советской ностальгии часто работают как реакционные тропы и почему политика воображения необходима материализму. Теперь вопрос ставится жёстче: как система научилась переваривать левый язык и где проходит граница между формой, которая ещё несёт антисистемный заряд, и формой, которая его имитирует.
Кооптация как отбор
Современный капитализм и связанные с ним государства давно перестали отвечать на левую речь одним запретом (примеров запретов коммунистической идеологии очень много, Чехия, Прибалтика, Польша, Украина, Венгрия, Южная Корея). Они научились её поджимать под себя.
Мягкая левизна, академический марксизм, NGO-формат, идентитарные версии левого, медиа-фигуры, говорящие правильные слова о неравенстве и империализме, — всё это способы сделать так, чтобы левый язык продолжал звучать, не производя угрозы для распределения власти.
Кооптация работает как отбор. Те версии левого, которые совместимы с карьерой, грантом, аудиторией, моральным престижем и безопасным отношением к государству, получают ресурс. Те, которые ставят вопрос о власти и насилии всерьёз, остаются на периферии или криминализируются.
Перевариваемые формы
Мягкая левизна хорошо описывает неравенство, экологию, права и репрезентацию. Она почти никогда не ставит вопрос о том, кто и каким образом должен взять власть и удержать её. Её потолок — давление на существующие институты. Система легко переносит такое давление, потому что оно не меняет вопроса о суверенитете.
Академический марксизм сохраняет высокий теоретический уровень и часто точен в анализе. Но в значительной части своей институциональной жизни он превращён в язык описания, совместимый с университетом, журналами и грантовыми циклами. Анализ кризиса не обязан становиться организацией силы. Пока этого перехода нет, академический марксизм остаётся ценным инструментом познания и слабым политическим субъектом.
NGO-формат переводит политическое в проектное. Вместо длительного накопления силы появляются отчётность, метрики, донорские приоритеты, безопасные формулировки. Даже когда тематика остаётся левой, структура деятельности уже подчинена логике внешнего финансирования и допустимого действия. Антисистемность здесь быстро становится управляемой.
Идентитарные версии левого переносят конфликт в плоскость признания и культурных иерархий. Система, способная производить бесконечные различия и признания, хорошо работает с этим языком. Вопрос о собственности, аппарате насилия и государственной машине отодвигается.
Медиа-левые и блогерский формат занимают важное место в русскоязычном поле. Фигуры вроде Гоблина Пучкова, Стаса «Ай Как Просто», Сёмина, Бондаренко и ряда близких к ним медиа-болтунов выполняют разные функции: поддерживают ностальгический или державно-левый горизонт, морально-критический дискурс, просветительски-антибуржуазную риторику.
Общее у большинства из них состоит в том, что их формат почти не производит организации, альтернативной существующему распределению силы. Они могут точно бить по либеральным и рыночным иллюзиям, поддерживать интерес к Марксу, СССР или антиимпериализму. Но граница их действия обычно проходит там, где начинается вопрос о самостоятельной политической силе, способной претендовать на власть.
Система переваривает таких фигур охотно: они создают ощущение, что левое слово присутствует, и одновременно удерживают его в режиме речи.
Где проходит граница
Критерий определяется тремя точками.
Первая — отношение к насилию. Речь идёт о признании того, что всякая устойчивая власть опирается на организованное насилие и что отказ обсуждать это всерьёз превращает левую позицию в моральную. Кооптированная форма предпочитает говорить о насилии только как о злоупотреблении существующих. Антисистемная форма вынуждена ставить вопрос о насилии как об элементе любого реального переустройства.
Вторая — отношение к государству. Можно критиковать конкретное правительство и при этом полностью оставаться внутри государственной рамки как единственно мыслимой. Можно, напротив, понимать государство как машину, которую нельзя просто улучшить риторикой. Граница проходит по тому, допускается ли вообще мысль о сломе или радикальном перехвате этой машины, или же горизонт заранее ограничен её реформой.
Третья — отношение к вопросу о власти. Кооптированная левизна много говорит о справедливости, культуре, памяти, идентичности и даже о классе, но почти никогда не отвечает, кто должен править, как будет удержана новая власть и что она готова сделать с сопротивлением. Антисистемный заряд сохраняется там, где вопрос о власти не обходится.
Ложный выход
Опасность состоит в том, чтобы в поисках настоящей антисистемности снова свалиться в застывшие формы: в охранительный маоизм, в ностальгический культ СССР, в сектантскую чистоту, в пустую эстетику насилия. Предыдущие части цикла как раз предостерегали от этого.
Антисистемность после кооптации означает способность одновременно удерживать несколько условий: не давать своему языку быть полностью переваренным, не путать громкость с силой, не принимать медиа-присутствие за организацию и не снимать вопрос о власти ради морального комфорта.
Вывод
Система научилась жить с левым языком. Она допускает критику, ностальгию, академический анализ, блогерский гнев и умеренную антисистемную риторику до тех пор, пока всё это не складывается в силу, способную претендовать на перехват институтов и на переопределение насилия.
Граница проходит по готовности ставить вопрос о власти всерьёз и по способности строить формы, которые нельзя полностью перевести в контент, грант или безопасную идентичность. Всё, что останавливается раньше, система уже умеет переваривать.
Комментариев нет:
Отправить комментарий