Илья Плеханов: Европа, увы, не загибается

Экономист Пол Кругман в своей лекции в Оксфорде (до событий на выходных во Франции) анализирует распространенный миф о том, что Европа безнадежно отстает от США в экономическом и технологическом развитии. Говорит, что официальные показатели производительности труда сильно искажаются из-за методологических различий в статистике и из-за концентрации прорывных IT-технологий всего в нескольких американских регионах. Сравнивая покупательную способность и реальные стандарты жизни, Кругман говорит, что уровень благосостояния и темпы прогресса по обе стороны Атлантики на самом деле сопоставимы. При этом различия в ВВП на душу населения часто объясняются социальным выбором, таким как большая продолжительность отпусков в европейских странах. Хотя Европа имеет нерешенные проблемы и нуждается в завершении единого рынка, ее экономика остается стабильной, а опасения по поводу утерянного будущего сильно преувеличены.

Но Кругман, ИМХО, скорее высказывается позитивно о Европе, не потому что в ней так уверен, а потому что ему крайне не нравится то, что происходит в самих США. 

ОК. Что именно говорит и пишет?

В самом начале октября Кругман тем не менее жестко высказался про Францию

Финансовые рынки охвачены тревожными ожиданиями: ставка по государственным облигациям Франции за последний месяц совершила стремительный скачок, превысив даже процентные ставки Италии. Стоимость пятилетних кредитных дефолтных свопов (CDS), служащих страховкой от государственного дефолта, резко выросла, а закладываемая рынком пятилетняя вероятность дефолта в 1,2% признается заниженной на фоне реальной опасности. Вторая по величине экономика еврозоны оказалась на абсолютно нежизнеспособном финансовом пути: при уже критически высоком уровне национального долга по отношению к ВВП правительство продолжает раздувать бюджетный дефицит даже в отсутствие оправдывающих это чрезвычайных обстоятельств вроде войн, тяжелой рецессии или пандемии.

Главным эпицентром социальной драмы и финансового тупика выступает пенсионная система: официальный пенсионный возраст застыл на отметке 62 года и 9 месяцев (при сорванных планах постепенного повышения до 64 лет), а средний фактический возраст ухода на пенсию остается самым низким во всей Западной Европе. Это происходит в условиях, когда ожидаемая продолжительность жизни французов, достигших 65 лет, составляет 87 лет — на 2 года дольше, чем в США, где, как и в Дании, на пенсию выходят только в 67 лет. Непомерно щедрые пенсионные выплаты старшему поколению высасывают государственные ресурсы, провоцируя суровое урезание расходов на образование и прямую перекачку средств от молодежи к пожилым. Этот глубокий межпоколенческий конфликт и популистские обещания снизить пенсионную планку обратно до 62 лет уже вылились в захлестнувшие страну масштабные, национальные и местами жестокие студенческие демонстрации, отражающие бунт молодежи против сжигания их будущего.

Социал-реформистам пора понять, что социализм не разрешит проблемы, если общество остается на уровне варварства

 Франция имеет бесплатное здравоохранение, бесплатное образование, сокращённую рабочую неделю в 35 часов, аборты, социальные программы для безработных, закон о регулировании аренды, бесплатный дошкольный возраст и расширенный декретный отпуск, закон о гендерном равенстве и закон о квотах для трансгендеров, субсидии промышленности, транспорту, национализированные энергетические компании, регулирование и налоги на уголь и самые жёсткие в мире законы об экологии. У них полностью открытые границы, они выплачивают репарации за колонизацию других стран, и даже бесплатное жильё для иммигрантов.

У них есть всё, чего хочет левая, и всё равно леваки выходят на улицы и поджигают ВСЁ.

Константин Хаит: Нынешние проблемы капитализма связаны почти исключительно с инфляцией труда

Нынешние проблемы, хоть с погромами, хоть с миграцией, хоть с Путиным, хоть с ХАМАСом связаны почти исключительно с экономической ситуацией, а конкретно - с инфляцией труда. И ни с чем более.

Капиталистическая система от начала до конца построена на том, что все люди друг другу что-либо продают. Те, у кого продать нечего, продают свой труд и время. При этом подразумевается, что труд и время достаточно ценны, чтобы на них существовал устойчивый спрос.

Вам жрать нечего? Идите в такси, в пиццерию, на стройку, ящики таскать... Работайте. Работы ж кругом полно.

Проблема в том, что нынешнее пост-индустриальное общество сожрало ценность не только неквалифицированного, но и, в значительной степени, квалифицированного труда. Грузчики? Раньше пароход разгружали и загружали сотни амбалов. Теперь контейнеры поднимает и опускает козловой кран. Таксисты? Когда я еще ездил в славный город Москву, каршеринг там стоил дороже такси, то есть относительная стоимость труда шофера имела отрицательную величину. Прачечные автоматические, кофе наливают автоматы, в магазинах кассы самообслуживания.

Но это все давно. Теперь вот строем идут на выход веб-дизайнеры, программисты разных специализаций, сисадмины и прочие белые воротнички до редакторов и журналистов включительно.

Замена? Ее покамест не придумали. Государства наперебой искусственно создают рабочие места, но это придуманные рабочие места, их мало, и они зачастую бессмысленны, суррогат безусловного дохода и пособий по безработице.

А дальше что? Иммиграция? Пока каждый приезжавший в Америку индус немедленно нанимался тестировщиком, а мексиканец - портье или дорожным рабочим, проблемы иммиграции не существовало. Велкам, как говорится, поднимать нашу экономику. Но теперь не нужно ни столько тестировщиков, ни столько портье - вместо них Claude Code и NFC-карточки. Нету больше лифтеров, уполовинилось количество охранников - везде нынче камеры видеонаблюдения, уборкой заняты роботы-пылесосы. Безработные иммигранты жгут Париж. Газа? А чем, скажите на милость, заниматься паре миллионов арабов, скученных на своем пятачке? Строить город-сад? За счет чего? Работайте! - говорите вы. Кем? Кто будет платить за их работу? Кому она нужна, кто ее купит?

Путин? Путин сориентировался раньше всех, благо его страна никогда толком капиталистической не была. А была она страной феодальной. В феодальной стране ценятся не труд и время, а верность и лояльность. А блага приобретаются не покупкой, а дарованием сюзереном за, преимущественно, ратные подвиги. Поэтому айда, тунеядцы, эти самые подвиги совершать. А кто за их совершением изволит сдохнуть, тому, значит, можно будет и вотчину не выделять. Удобно, черт побери.

Беда в том, что этот самый феодализм уже не первый год со все увеличивающейся скоростью разворачивается лицом ко всем нам. И к европейцам, и к американцам, и даже к израильтянам. Потому, что корень его не в конкретной путинской зловредности, а в общем дефиците работы при все большем избытке свободных человеческих ресурсов.

Радовались, что автоматизация даст людям больше свободного времени? Ну что ж, за что боролись... А платить вам за это время кто будет? И чего ради?

Владимир Видеманн: Становление глобальной корпоратократии и ее альтернативы

Анализ растущей роли корпораций в международной политике показывает, что речь идет не просто о лоббизме, а о структурной трансформации суверенитета, когда частные корпорации берут на себя функции, которые традиционно принадлежали государству. Этот процесс описывают как формирование «авторитарного стека» — вертикально интегрированной системы приватизированного контроля над ключевыми инфраструктурами, в том числе финансовой.

Глобальная финансовая архитектура переживает тихую приватизацию: контроль над денежной эмиссией, расчётными рельсами и управлением рисками постепенно переходит от центральных банков и государств к частным корпоративным платформам. Ключевые игроки — BlackRock (инфраструктура резервов), технологические гиганты (Meta, Apple, X — платёжные сценарии), Nasdaq и DTCC (токенизация ценных бумаг) и криптоиндустрия (Coinbase, Circle — эмиссия и ликвидность).

Государства (например, США) отвечают либо через CBDC (попытка сохранить контроль), либо через регулирование (закон GENIUS), но регулирование зачастую содержит лазейки, которые корпорации используют для дальнейшей экспансии. 

Логика корпоративного стека означает, что тот, кто контролирует базовый инфраструктурный слой, получает власть над всей системой — независимо от того, кто формально выпускает деньги или устанавливает законы.

В логике корпоративного стека проблема бесконечной мультипликации денег не решается, а переопределяется: вместо запрета на эмиссию вводятся программные ограничители — демурредж, лимиты, сроки действия, разрешительные реестры. Это позволяет контролировать скорость обращения и направление потоков, но не устраняет фундаментальную причину — кредитную природу современных денег.

Ключевой парадокс: тот, кто контролирует инфраструктурный слой (протоколы, реестры, резервные фонды), получает власть настраивать параметры мультипликации в своих интересах. Государства могут либо принять эту логику через CBDC и регулирование, либо попытаться сохранить контроль через центральные банки — но и те, и другие всё чаще встраиваются в корпоративный стек, а не противостоят ему.

Одновременно существует несколько влиятельных альтернативных интеллектуальных и практических течений, противостоящих доминированию «корпоративного» и «авторитарного» стеков. 

Их можно условно разделить на несколько крупных направлений: от переосмысления самой архитектуры до построения экономик солидарности и политик цифрового суверенитета.

Общее во всех этих альтернативах — это принципиальный отказ от монополии на контроль, будь то корпоративный или государственный. Если «авторитарный стек» стремится к централизации и слиянию корпоративной и государственной власти в единую непрозрачную систему, то все перечисленные альтернативы, напротив, строятся на принципах децентрализации, прозрачности, плюрализма и распределенного управления.

Они предлагают не замену одного хозяина на другого, а создание экосистемы, в которой власть и ценность распределены между множеством участников — пользователей, разработчиков, сообществ и, в некоторых случаях, государств, действующих в интересах граждан.

Идет ли тут борьба за доминирование одной из форм эволюционного приспособленчества человека или альтернативы обусловлены инициативами истинных правдоискателей - вопрос не только философский, но и биологический, ибо речь идет именно о выживаемости всего вида хомо сапиенс в условиях глобальных вызовов. 

Трансформация авторитарного и корпоративного стеков в плюралистический — это экзистенциальная необходимость в условиях приближающихся ресурсных ограничений. Главные агенты этого процесса — коалиции суверенных государств (но каковы они  — сегодня особый вопрос), технологические «протокольные» альянсы, движения за платформенный кооперативизм и глобальные институты, действующие в связке с гражданским обществом.

Ключевой инструмент — архитектура открытых протоколов, которая делает плюрализм свойством системы, а не результатом доброй воли. 

Однако без политической воли, финансовых вложений и широкой общественной поддержки этот переход останется лишь теорией. Время для его реализации ограничено ресурсными пределами, и цена промедления — дальнейшее закрепление техно-олигархического контроля.

Анна М.: Война заканчивается там, где она началась

 Война заканчивается там, где она началась.

В Москве бабушки и дедушки бросаются на полицейских, потому что молодых людей уводят.

На видео призывы однозначны: «Долой царя!» — и обращены к сотрудникам: «Вы убиваете наших детей на войне!»

Дела обстоят совсем просто:

Царь отправляет сыновей и внуков в чужую страну, где им нечего делать и откуда многие никогда не возвращаются. Никто его к этому не принуждает. Никто его не звал.

Опасность и убийства исходят от России. Путина пропаганда об опасности из Европы не сработала, реальность видна на кладбище.

Всё очень просто.

Как только перестанут отправлять детей за границу, война закончится.

Нужно смелость, чтобы выйти на улицы Москвы против этого режима — но эти люди показывают, что правда осознана, опасность видна в другом месте: на фронте.

Война заканчивается там, где она началась: в Москве. И в головах тех, кто больше не отдаёт своих детей царю.

Agakazim Movsumov: Принципы скрытого рабства

1. Экономическое принуждение рабов к постоянной работе. Современный раб вынужден работать без остановки до смерти, т.к. средств, заработанных рабом за 1 месяц, хватает, чтобы оплатить жилье за 1 месяц, еду за 1 месяц и проезд за 1 месяц. Поскольку денег хватает у современного раба всегда только на 1 месяц, современный раб вынужден работать всю жизнь до смерти. Пенсия также является большой фикцией, т.к. раб-пенсионер отдает всю пенсию за жилье и еду, и у раба-пенсионера не остается свободных денег.

2. Вторым механизмом скрытого принуждения рабов к работе является создание искусственного спроса на псевдонужные товары, которые навязываются рабу с помощью тв-рекламы, пиара, расположения товаров на определенных местах магазина. Современный раб вовлечен в бесконечную гонку за «новинками», а для этого вынужден постоянно работать.

3. Третьим скрытым механизмом экономического принуждения современных рабов является кредитная система, с «помощью» которой современные рабы все больше и больше втягиваются в кредитную кабалу, через механизм «ссудного процента».

4. Четвертым механизмом заставить современных рабов работать на скрытого рабовладельца является миф о государстве. Современный раб считает, что работает на государство, но на самом деле раб работает на псевдогосударство, т.к. деньги раба поступают в карман рабовладельцев, а понятие государства используется, чтобы затуманить мозги рабов, чтобы рабы не задавали лишних вопросов типа: почему рабы работают всю жизнь и остаются всегда бедными? И почему рабы не имеют доли прибыли? И кому конкретно перечисляются деньги, выплаченные рабами в виде налогов?

5. Пятым механизмом скрытого принуждения рабов является механизм инфляции. Рост цен при отсутствии роста зарплаты раба, обеспечивает скрытое незаметное ограбление рабов. Таким образом, современный раб нищает все больше и больше.

6. Шестым скрытым механизмом заставить раба бесплатно работать: лишить раба средств на переезд и покупку недвижимости в другом городе или другой стране. Этот механизм вынуждает современных рабов работать на одном градообразующем предприятии и «терпеть» кабальные условия, т.к. других условий у рабов просто нет и убежать рабам не на что и некуда.

7. Седьмым механизмом, заставляющим раба бесплатно работать, является сокрытие информации о реальной стоимости труда раба, реальной стоимости товара, который произвел раб. И доли зарплаты раба, которую забирает рабовладелец через механизм бухгалтерского начисления, пользуясь незнанием рабов и отсутствием контроля рабов над прибавочной стоимостью, которую рабовладелец забирает себе.

8. Восьмым механизмом для того, чтобы современные рабы не требовали своей доли прибыли, не требовали отдать заработанное их отцами, дедами, прадедами, прапрадедами и т.д., является умалчивание фактов разграбления по карманам рабовладельцев ресурсов, которые были созданы многочисленными поколениями рабов на протяжении тысячелетней истории.

Олеся Островська-Люта: Популізм, трампізм, правий радикалізм є наслідком занедбаних економічних інтересів робітників

 Жижек говорить приблизно те саме, що й Асемоглу у своїй новій книжці про занепад ліберальної демократії. 

Популізм, трампізм, правий радикалізм є наслідком занедбаних економічних інтересів робітників — working class за Жижеком і working people за Осемоглу. 

Ліберальна лівиця, до якої тяжіє більшість людей з вищою освітою в США, зосередилася на культурних аспектах справедливого світу: права меншин, добробут мігрантів, феміністичний порядок денний. І занедбала питання економічного добробуту працюючих. За це настала політична розплата.

Андрій П-ко: Після нафти: як зміниться цивілізація дорогих енергоносіїв

Сучасна людська цивілізація часто асоціюється з космічними польотами, штучним інтелектом і планами освоєння Марса. 

Проте її матеріальна основа значно прозаїчніша: це система, побудована навколо вуглеводнів. Нафта, природний газ і вугілля досі забезпечують більшість транспорту, значну частину промисловості, глобальну логістику та виробництво хімічних матеріалів.

Вуглеводні стали фундаментом індустріальної епохи не лише через свою енергетичну щільність, а й через унікальне поєднання властивостей: зручність зберігання, простота транспортування та універсальність використання. Жодне інше джерело енергії довгий час не могло конкурувати з ними за сукупністю цих параметрів.

Питання майбутнього полягає не стільки у “вичерпанні” нафти й газу, скільки у поступовому зростанні їхньої граничної вартості. Нові родовища стають складнішими для видобутку, енергетично дорожчими та менш передбачуваними. У результаті змінюється не фізична доступність ресурсу, а економіка його використання. Саме це й запускає довгий перехід до іншої енергетичної системи.

Найімовірніше, цей перехід не матиме характеру різкого розриву. Викопне паливо поступово втрачатиме домінування, але не зникне миттєво. Світ увійде у тривалий період енергетичної гібридності, де співіснуватимуть різні технології: від традиційних палив до електрики, водню та синтетичних енергоносіїв.

Основою нової енергетичної системи стане поєднання відновлюваних джерел і атомної енергетики. Сонячні та вітрові електростанції забезпечуватимуть дешеву змінну генерацію там, де це дозволяє клімат і географія, тоді як атомні станції виконуватимуть роль стабільного базового джерела. Водночас їхня роль залежатиме від темпів будівництва та інституційної здатності країн масштабувати складну інфраструктуру.

Електрика стане центральним енергетичним “посередником” цивілізації, але не універсальним замінником усього. Вона ефективна для двигунів, побуту та значної частини промисловості, однак у сферах, де критично важлива висока енергетична щільність — авіація, морські перевезення, частина хімічного виробництва — пряме електричне рішення залишається обмеженим.

У цих секторах з’явиться набір компромісних технологій. Водень і аміак, швидше за все, відіграватимуть роль промислової сировини та частково енергоносіїв у важкій індустрії. Синтетичні вуглеводні, вироблені з електроенергії, води та вуглекислого газу, можуть використовуватись у транспорті, але їхнє виробництво залишатиметься енергетично затратним. Це означає, що вони не повторять економічної “дешевизни” нафти, а радше стануть стратегічними, а не масовими ресурсами.

Перехід до дорожчої енергії змінить не лише технології, а й структуру економіки. Важливішими стануть ефективність і повний життєвий цикл продукції. Там, де сьогодні дешевизна енергії дозволяє швидко замінювати речі, зросте роль ремонту, повторного використання та вторинної сировини. Переробка матеріалів стане не просто екологічною практикою, а економічною необхідністю.

Глобалізація не зникне, але її форма зміниться. Високі енергетичні витрати на транспортування можуть посилити регіоналізацію виробництва, хоча великі централізовані системи збережуть перевагу там, де вони критично ефективні. Світ не стане повністю локальним, але баланс між глобальним і регіональним зміститься.

Сільське господарство також адаптується до нових енергетичних умов. Дизельна техніка поступово поступиться місцем електрифікованим або альтернативним рішенням, але цей процес буде нерівномірним і залежатиме від вартості енергії та доступності інфраструктури. Автоматизація та точне землеробство частково компенсують зростання витрат.

У довгостроковій перспективі цивілізація не повернеться до доіндустріального стану, оскільки технологічна база вже сформована. Проте вона може змінити свій “енергетичний стиль”: замість системи надлишку та дешевого палива сформується система оптимізації, де ключовим ресурсом стає не лише енергія, а й ефективність її використання.

Таким чином, перехід після епохи вуглеводнів навряд чи буде крахом. Швидше це буде повільна перебудова індустріального світу: від економіки дешевого спалювання до економіки складного перетворення енергії. І якщо XX століття справді було епохою нафти, то майбутні століття, ймовірно, стануть епохою енергетичних компромісів, де жодне джерело не є універсальним, але разом вони формують нову стабільну систему.

Андрій П-ко: Народний капіталізм чи менеджерський соціалізм? Про гібридну природу сучасних фінансових гігантів

 Класичний капіталізм XIX століття асоціюється передусім із фігурою підприємця-власника. Фабрика належала конкретній особі або родині, яка одночасно володіла підприємством, управляла ним і несла основні ризики. Образ капіталіста доби промислової революції — це власник, який особисто контролює виробництво, приймає стратегічні рішення і безпосередньо привласнює прибуток. Саме така модель була описана як прихильниками, так і критиками капіталізму, зокрема класиками політичної економії та марксизму.

Однак протягом XX століття структура капіталізму зазнала глибоких змін. Сьогодні значна частина світової економіки функціонує вже не як сукупність підприємств, що належать окремим підприємцям чи сімейним династіям, а як складна мережа корпорацій, акції яких розподілені між мільйонами інвесторів. Особливо яскраво ця тенденція проявляється в діяльності таких інвестиційних гігантів, як BlackRock, Vanguard чи State Street. Їхня поява поставила перед економістами, соціологами та політичними філософами цікаве питання: чи не виникла в сучасному світі нова, гібридна форма економічної організації, яка поєднує риси класичного капіталізму та деякі елементи колективного володіння?

На перший погляд відповідь може здаватися очевидною. Усі названі структури є приватними компаніями, діють у ринковому середовищі, орієнтуються на прибуток і конкурують між собою. Це, безумовно, робить їх складовою капіталістичної системи. 

Проте при детальнішому розгляді виявляється, що механізм володіння капіталом у сучасному фінансовому секторі істотно відрізняється від класичної моделі приватної власності.

Андрій П-ко: Кругообіг капіталу: економіка як водний цикл

 Рух капіталу в економіці певною мірою можна порівняти з кругообігом води в природі. Вода не зникає після того, як випала на землю: вона випаровується, утворює хмари, повертається у вигляді опадів, потрапляє в річки, ґрунт і моря, а потім знову включається в природний цикл. Економіка також потребує постійного руху — грошей, товарів, послуг, інвестицій та доходів.

Гроші самі по собі не створюють економічної цінності. Вони є своєрідним механізмом, який дозволяє обмінюватися результатами людської праці. Заробітна плата перетворюється на споживчі витрати, витрати людей стають доходами підприємств, підприємства виплачують зарплати, закуповують сировину та обладнання, інвестують у розвиток — і гроші знову потрапляють до інших учасників економіки. Виникає своєрідний кругообіг.

Саме тому важливо розрізняти накопичення капіталу і його застоювання. Накопичення саме по собі не є проблемою. Навпаки, суспільство не може розвиватися без заощаджень та інвестицій. Якщо люди та підприємства відкладають частину своїх доходів, ці кошти можуть перетворитися на нові заводи, технології, дороги, житло, підприємства та робочі місця. У такому випадку капітал, навіть перебуваючи у власності небагатьох людей, продовжує працювати на економічний процес.

Проблема виникає тоді, коли значна частина створеного багатства концентрується у вузького кола людей і перестає активно повертатися в економічний кругообіг. Дуже багата людина фізично не може споживати у тисячі разів більше їжі, одягу чи побутових послуг, ніж звичайна людина. Зі зростанням доходу частка грошей, яку людина витрачає на поточне споживання, зазвичай зменшується, а частка заощаджень та інвестицій зростає.

На перший погляд, це не проблема: гроші багатих можуть бути інвестовані. Але тут виникає принципове питання — у що саме вони інвестуються? Якщо капітал спрямовується на створення нових виробництв, технологій та робочих місць, він повертається в економічний цикл. Якщо ж значна частина коштів спрямовується переважно на придбання вже існуючих активів, спекулятивні операції або просто накопичується без достатнього продуктивного застосування, то виникає інша ситуація.

Василий Танасийчук: Делёз и бегство из Єдипового треугольника

Открывая «Анти-Эдип» Жиля Делеза и Феликса Гваттари, мы сталкиваемся с тем, что академическая профессура называет «великим освобождением». Они говорят: хватит зацикливаться на маме, папе и этой проклятой кастрационной тревоге! Эдипов треугольник это тюрьма, это буржуазная микрофашистская камера пыток, куда нас запирают с самого детства, заставляя сублимировать наше либидо в тупой конформизм позднего капитализма.

Делез предлагает Бегство. Настоящее, шизоаналитическое бегство, линии детерриториализации, которые уводят нас в бесконечные ризомы, в тела без органов, в чистые потоки желания, где нет ни пола, ни имени, ни фиксированной идентичности.

​Но подождите! Здесь необходимо задать самый жесткий, самый невыносимый вопрос. Реален ли этот проект? Или это просто романтическая фантазия французских интеллектуалов 1968 года, которая на самом деле идеально обслуживает самый циничный капитализм наших дней?

Почему делёзианское бегство от Эдипа вызывает вопросы? Для Лакана Эдип это не просто «ошибка» или «неправильное воспитание», от которого можно избавиться, прочитав пару умных книг. Эдип это структурная необходимость. Это та символическая решетка, которая вообще позволяет человеку обрести субъектность.

​Что делает Делез? Он говорит: «Откажитесь от Закона Отца, разрушьте эту невротическую структуру, выпустите желание на свободу». Но в психоанализе, когда субъект пытается полностью обойти Эдипа и законно установленные запреты, он не попадает в царство чистой свободы. Он проваливается прямо в психоз.

Свободное, ничем не ограниченное желание - это чистый ужас. Желание само по себе не хочет «свободы». Желание хочет невозможного. Оно хочет разрушения, оно жаждет собственного уничтожения. Эдипов треугольник с его нелепыми запретами, неврозами и семейными скандалами это единственное, что удерживает человека от падения в черную дыру психотической дезинтеграции. Это удушающая, но защитная сетка. И предлагать людям сбежать из нее это всё равно что предложить пациенту, летящему на дельтаплане, выбросить парашют, потому что парашют «сковывает его движения».

Делез и Гваттари искренне верили, что их шизоанализ и концепция «бегства» подрывают капитализм. Дескать, капитализм постоянно кодирует и территироализирует всё вокруг, а мы ответим ему неукротимым потоком детерриториализации. Мы будем бежать сквозь границы, рушить идентичности, становиться животными, машинами, кочевниками. ​Но что сделало неолиберальное устройство общества в девяностые и нулевые годы? Оно взяло делёзианские лозунги и превратило их в свою главную маркетинговую стратегию.

Посмотрите на современного успешного IT-предпринимателя, на какого-нибудь цифрового кочевника, который работает из балинезийского кафе, меняет стартапы, не имеет постоянного дома, семьи, корней, идентичности, профсоюзов и социального пакета. Он постоянно в «потоке», он «детерриториализирован», он находится в бесконечном процессе становления-всем!

​Разве это не воплощение делёзианского номада? Все дело в том, что Капитализму больше не нужен классический буржуа с его консервативной эдиповой семьей, с его прочными узами и моралью. Капитализму нужен гибкий, распадающийся, лишенный корней психотический субъект, который легко скользит по потокам товаров и информации.

Андрій П-ко: Від конкуренції до сангхи: один із можливих сценаріїв майбутнього людства

 Майбутнє людства може розвиватися без катастроф, великих воєн і цивілізаційних обвалів. Технології можуть поступово ставати дедалі потужнішими, виробництво — дедалі автоматизованішим, а базові потреби людини — їжа, житло, тепло, одяг, медицина — дедалі дешевшими й доступнішими.

 Водночас населення планети може скорочуватися. Якщо більшість сімей матиме одну дитину, а тривалість життя зростатиме, людство через кілька поколінь може перейти від мільярдів людей до значно меншої чисельності.

На перший погляд це виглядає як демографічна проблема. Але можна уявити інший погляд: можливо, це стане одним із моментів, коли сама логіка цивілізації почне змінюватися.

Сьогодні людське суспільство значною мірою побудоване на конкуренції. Люди конкурують між собою, компанії — між компаніями, держави — між державами. Значна частина економічного розвитку виникла саме завдяки цій конкуренції. Вона змушує винаходити, виробляти, ризикувати, ставати ефективнішими. 

Але в ній є і величезна ціна: конфлікти, нерівність, боротьба за ресурси, прагнення до влади, дублювання зусиль і постійна необхідність перемагати когось іншого.

Можливо, однак, що технологічний розвиток поступово послабить матеріальні підстави цієї боротьби.

Якщо машини й штучний інтелект зможуть виробляти більшість необхідних речей, якщо енергія стане дешевою, якщо автоматизоване сільське господарство зможе годувати суспільство невеликою кількістю людей, а будинки зможуть майже самостійно будуватися, ремонтуватися й обслуговуватися, тоді величезна кількість людської праці більше не буде необхідною для підтримання цивілізації.

Може виникнути парадоксальна ситуація: людей стане менше, але можливостей цивілізації стане більше.

Георгий Иванов: Марксизм как метод, а не традиция (восьмая часть «Левого марша»)

В предыдущих частях речь шла о кооптации левого языка, о застывших формах и о том, как готовые иконы перестают работать. Теперь стоит вернуться к самому простому и одновременно самому тяжёлому требованию.

Марксизм существует только пока остаётся методом.

Стоит ему превратиться в «традицию» или «наше наследие» — он начинает умирать.

Нужно проводить конкретный анализ конкретной ситуации. Исходное требование состоит не в повторении правильных имён. Оно состоит в том, чтобы разбирать данную расстановку сил, данный момент, данный уровень противоречий — не подставляя заранее готовую схему.

Звучит банально. На практике так почти никто не поступает. Гораздо проще узнать в текущем кризисе «тот же» 1917-й, «тот же» 1949-й, «ту же» культурную революцию или «тот же» термидор. Проще найти подходящую цитату, чем выдержать сопротивление материала. Проще объявить верность знамени, чем признать: знамя само по себе мышление не заменяет. Метод начинается в точке, где схема сталкивается с фактом и ломается.

Традиция начинается там, где факт начинают подгонять под схему.

Почему «наследие» убивает метод? 

Георгий Иванов: Антисистемность после кооптации (седьмая часть «Левого марша»)

 Предыдущие части показали, откуда берётся радикальная энергия, почему застывшие формы марксизма-ленинизма и советской ностальгии часто работают как реакционные тропы и почему политика воображения необходима материализму. Теперь вопрос ставится жёстче: как система научилась переваривать левый язык и где проходит граница между формой, которая ещё несёт антисистемный заряд, и формой, которая его имитирует.

Кооптация как отбор

Современный капитализм и связанные с ним государства давно перестали отвечать на левую речь одним запретом (примеров запретов коммунистической идеологии очень много, Чехия, Прибалтика, Польша, Украина, Венгрия, Южная Корея). Они научились её поджимать под себя.

Мягкая левизна, академический марксизм, NGO-формат, идентитарные версии левого, медиа-фигуры, говорящие правильные слова о неравенстве и империализме, — всё это способы сделать так, чтобы левый язык продолжал звучать, не производя угрозы для распределения власти.

Кооптация работает как отбор. Те версии левого, которые совместимы с карьерой, грантом, аудиторией, моральным престижем и безопасным отношением к государству, получают ресурс. Те, которые ставят вопрос о власти и насилии всерьёз, остаются на периферии или криминализируются.

Перевариваемые формы

Мягкая левизна хорошо описывает неравенство, экологию, права и репрезентацию. Она почти никогда не ставит вопрос о том, кто и каким образом должен взять власть и удержать её. Её потолок — давление на существующие институты. Система легко переносит такое давление, потому что оно не меняет вопроса о суверенитете.

Георгий Иванов: Пассионарность, консорции и левая организация (шестая часть «Левого марша»)

 Предыдущие части цикла показали, откуда берётся радикальная энергия и почему застывшие формы марксизма-ленинизма, маоизма и советской ностальгии часто работают как реакционные тропы. Теперь вопрос становится организационным. Какая форма вообще способна нести антисистемную энергию сегодня, не превращаясь в секту, в грантовый активизм или в ещё одну страницу в интернете?

Гумилёвская оптика здесь полезнее многих привычных левых схем.

Пассионарность и фаза

Гумилёв описывал уровень энергии, превышающий порог простого выживания и адаптации. Пассионарий готов к сверхактивности, риску, жертве и длительному напряжению ради цели, которая выходит за рамки личного комфорта. Этносы и большие общности проходят фазы: подъём, акме, надлом, инерция, обскурация. В каждой фазе пассионарность распределена по-разному.

Современный Запад и значительная часть постсоветского пространства находятся в зоне между надломом и инерцией. Общее пассионарное напряжение снижено, но не обнулено. Внутри системы продолжают возникать малые группы с повышенной комплиментарностью — консорции. Они складываются не по приказу и не по гранту. Они возникают там, где люди с похожим уровнем энергии и общим ощущением тупика узнают друг друга.

Классические партии XX века были машинами, способными в определённых условиях канализировать и усиливать пассионарность. Сегодня большинство из них эту способность потеряли. И дело не только в западных или постсоветских компартиях.

Реакционный поворот «оставшихся»

Китайская Коммунистическая партия, Коммунистическая партия Вьетнама, Трудовая партия Кореи и Коммунистическая партия Кубы когда-то были носителями мощного антисистемного и пассионарного заряда. Сегодня они в разной степени встроены в глобальный порядок и выполняют преимущественно охранительную функцию.

Причина не в предательстве идеалов как личной моральной катастрофе. Причина глубже. После вхождения в систему свободной торговли и глобального разделения труда эти режимы приняли базовую посылку капиталистического реализма: альтернативы существующему мировому рынку нет, можно только занять в нём более выгодное место. Китай стал мастерской мира, Вьетнам важным звеном производственных цепочек, Куба десятилетиями выживала в условиях блокады, постепенно расширяя рыночные анклавы, КНДР удерживает мобилизационную оболочку ценой крайней изоляции и внутренней жёсткости.

Георгий Иванов: Откуда берётся радикальная энергия (вторая часть левого цикла)

Радикальная энергия современной левой молодёжи не выращена элитой. Элита на неё реагирует, причём чаще запаздывая. Не порождена она и «культурным заговором», о котором любят говорить конспирологи. Причины лежат глубже.

Первая причина - структурный тупик. Поздний капитализм производит массу молодых людей с высоким образованием и низкими перспективами. Прекаризация, размывание социальных лифтов, кризис воспроизводства смысла. Человек получает диплом и одновременно понимает, что устойчивого места в системе для него не предусмотрено. Это материально-экзистенциальное условие, а не настроение.

Вторая причина - остаточная пассионарность. Даже когда общее пассионарное напряжение общества снижено, отдельные группы сохраняют повышенную готовность к сверхактивности, риску, жертве. Гумилёв называл это пассионарными остатками: система уже в фазе надлома или инерции, но внутри неё ещё живут люди, чья энергия не укладывается в норму гармоничного обывателя. Им мало адаптироваться. Им нужно действовать. Когда такая энергия сталкивается с тупиком, возникает давление, требующее выхода.

Третья причина - плотный идеологический язык. Энергия без формы рассеивается. Ортодоксальный марксизм даёт одну из самых плотных форм, оставшихся в современном репертуаре: онтологию истории, теорию кризиса, этику революционного действия, обещание разрыва. Мягкие либеральные и идентитарные версии левизны предлагают адаптацию. Жёсткий марксизм предлагает слом. Устойчивость явления держится на сочетании всех трёх слоёв. Убери один, и конструкция рассыпается. Тупик без пассионарности порождает апатию. Пассионарность без языка уходит в бесцельный деструктив. Язык без тупика остаётся академическим упражнением.

Остается вопрос - почему полное приручение не получается? Были же приручения маоистов, нацболов, евразийцев, скинхедов.

Георгий Иванов: Магический марксизм и политика воображения (пятая часть «Левого марша»)

 Предыдущая часть показала, что жёсткое противопоставление материализма и идеализма само становится метафизическим запретом. Субверсивное воображение одно из условий, при которых базис вообще может быть пересобран. 

Теперь нужно идти дальше: понять, как капитализм захватил воображение и почему левая традиция, слишком рано отказавшаяся от магического измерения, оказалась беспомощной перед аффективными машинами современности. 

Одновременно стоит посмотреть на противоположный полюс — правую политику воображения, которая в XX веке отнеслась к этой сфере предельно серьёзно и всё равно потерпела крах.

Колонизация воображения

Поздний капитализм работает с трудом, природой, временем и с самой способностью представлять возможное. Ги Дебор описал это как общество спектакля: образы отделяются от жизни и начинают циркулировать как самостоятельная сила, организующая восприятие. Спектакль определяет, что вообще можно видеть, желать и считать реальным.

Жак Рансьер уточняет механизм. Политика начинается с распределения чувственного: с того, что допускается к видимости, речи и существованию. Кто контролирует это распределение, тот контролирует границы возможного. Капитализм поздней стадии добился здесь впечатляющего успеха: он сделал свою собственную бесконечность единственным правдоподобным горизонтом. Альтернатива либо невидима, либо выглядит как катастрофа.

В этих условиях чистый экономический анализ без работы с воображением описывает кризис, но не производит политическую силу. Объективные противоречия накапливаются, а субъект остаётся внутри картинки, в которой эти противоречия не могут стать началом другого порядка.

Георгий Иванов: Почему классический маоизм, марксизм-ленинизм и любовь к СССР могут работать как реакционные тропы

Современная левая конструкция оказалась в странном положении. Часть её языков, когда-то бывших инструментами разрыва, застыла в формы, которые выглядят радикальными, но по реальному действию всё чаще выполняют консервативную и даже реакционную работу. Три таких тропа особенно устойчивы: классический маоизм в его культурно-революционной версии, определённые исторические воплощения марксизма-ленинизма и массовая аффективная привязанность к советскому прошлому.

Критиковать их нужно не для того, чтобы отречься от наследия, а чтобы левая мысль сохранила способность работать с настоящим.

Классический маоизм и логика сниженной рефлексии

Ортодоксальный маоизм «культурной революции» строится на предельно высокой планке послушания и предельно низкой планке критической рефлексии. Вождь — источник истины. Сомнение — отклонение. Интеллектуальная сложность — признак буржуазного или ревизионистского сознания. Этот язык легко сходился с традиционалистскими поисками «героической» иерархии и антимодернистского очищения, потому что оба регистра требуют одного и того же: подчинения субъекта цельному, нерасчленённому порядку. Когда идеология требует от человека прежде всего готовности стать элементом мобилизационной машины, она перестаёт быть методом анализа противоречий и становится техникой упрощения. Современный капитализм и так производит избыток догматических, антиинтеллектуальных и аффективных реакций. Такой маоизм не ослабляет реакционный полюс, а усиливает его. Он даёт язык бунта, но отнимает язык сложного мышления, без которого бунт не превращается в политический проект. Исследования радикальных движений 1960–70-х годов, в том числе итальянских «свинцовых лет» и различных западных маоистских групп, показывают устойчивую закономерность: формы, которые в момент появления казались максимально антисистемными, со временем начинают воспроизводить логику закрытой секты или мобилизационного культа. Прошлое этих движений не становится от этого бессмысленным. Но их автоматическое, некритическое воспроизведение в настоящем политически вредно, потому что подменяет анализ ритуалом.

Марксизм-ленинизм как государственная форма и потеря метода

Марксизм-ленинизм в том виде, в каком он закрепился как официальная государственная и партийная идеология, проходит характерную трансформацию: из метода превращается в кодекс. Живая теория кризиса, классовой борьбы и исторической конкретности застывает в набор правильных ответов, которые должны быть воспроизведены. Когда теория становится кодексом, она утрачивает способность работать с новыми противоречиями и начинает защищать собственные формулы. Значительная часть того, что сегодня публично выступает под именем марксизма-ленинизма, работает либо как форма политической ностальгии, либо как язык оправдания уже существующих иерархий. Он продолжает говорить о революции, но мыслит категориями стабильности «правильного» государства и правильной традиции. В таком качестве он ближе к консервативному охранению, чем к революционной практике. Исходный ортодоксальный марксизм был устроен иначе: это был метод анализа конкретных исторических противоречий. Пока он остаётся методом, он сохраняет силу. Когда превращается в государственную или партийную схоластику, он начинает работать против собственного содержания, против требования постоянно возвращаться к реальному движению противоречий.

Любовь к СССР как аффективный консерватизм

Массовая привязанность к советскому прошлому — явление реальное и социально объяснимое. Она питается памятью о социальной защищённости, об индустриальной мощи, об ощущении исторической субъектности и относительной предсказуемости жизни.... Но в политическом регистре эта любовь чаще всего работает как аффективный консерватизм. Она направлена на защиту образа «правильного прошлого», а не на анализ тех противоречий, которые породили советский проект и в конечном счёте его разрушили. Внутри этого образа стираются внутренние конфликты, цена исторического пути, конкретность решений и поражений. Получается охранительная память. Революционная память устроена иначе: она требует видеть, почему именно эта форма возникла, почему смогла стать силой и почему перестала ею быть. Когда левая конструкция делает такую ностальгию своим главным ресурсом, она незаметно переходит на логику «вернуть как было». Логика «понять, почему распалось и что из этого следует для настоящего» отходит на второй план. Результат предсказуем: политическое бессилие, прикрытое аффектом.

Ортодоксальный марксизм как сохранение метода

Ортодоксальный марксизм, понимаемый как теория и практика коммунистической революции, сохраняет значение потому, что требует постоянной работы с реальными противоречиями. Он заставляет задавать вопросы, которые нельзя закрыть отсылкой к авторитету или к прошлому опыту: какие именно силы производит современный капитализм в его нынешней фазе; где сегодня проходит линия классового и цивилизационного конфликта; какие формы организации ещё способны нести революционное содержание, а какие уже превратились в симулякры или в охранительные оболочки.

Современные левые исследователи, от продолжателей критической теории до авторов, работающих с историей антиколониальных и партизанских движений, возвращаются к одному тезису: без живого метода анализа любое «радикальное» наследие быстро становится либо сектой, либо консервативной декорацией. Метод важнее формулы. Конкретный анализ важнее правильного имени. Изучение ортодоксального марксизма нужно не для механического повторения решений XX века, а для того, чтобы сохранять способность отличать метод, который ещё может работать с настоящим, от тропов, которые имитируют радикальность. Эти тропы усиливают упрощение, догматизм и ностальгическое охранение, то есть те тенденции, которые левая мысль должна преодолевать. Пока левая конструкция не научится отделять живую теорию от застывших форм, она будет воспроизводить внутри себя то, что её ослабляет.

Георгий Иванов: Марксизм и идеализм: враг или вынужденный союзник (четвёртая часть «Левого марша»)

 Жёсткое противопоставление материализма и идеализма давно стало удобным способом не мыслить. Либо базис, либо воображение. Либо строгая наука об объективных противоречиях, либо подозрительное магическое. 

Эта дилемма выглядит радикальной, но сама оказывается метафизической. Она превращает исторический метод в набор запретов и оставляет левую мысль безоружной перед теми измерениями реальности, которые не сводятся к чистому расчёту сил.

Грамши ещё в тюремных тетрадях показал, почему такая дилемма бесплодна. Господство никогда не держится только на насилии и экономике. Оно держится на гегемонии: на способности правящего блока организовывать согласие, определять здравый смысл, задавать границы мыслимого и немыслимого. Культура, религия, философия, повседневные образы должного здесь не пена над базисом, а часть самого механизма власти. Кто отказывается работать с этим уровнем, тот оставляет гегемонию противнику по умолчанию.

Два примера позволяют увидеть это особенно ясно: амбедкаристская Наваяна и магический марксизм Энди Меррифилда.

Наваяна: буддизм как политическая теология угнетённых

В 1956 году Бхимрао Амбедкар совершил коллективный выход из индуизма и основал Наваяну, новую колесницу. Это был жест политической теологии угнетённых.

Для далитов кастовая система была онтологией, а не только экономической и правовой иерархией. Человек рождался нечистым по сути. Никакое изменение в базисе (земля, зарплата, формальный паспорт) автоматически не отменяло эту онтологию. Амбедкар понял то, что Грамши назвал бы необходимостью войны позиций: чтобы разрушить касту как отношение господства, недостаточно фронтального экономического удара. Нужно подорвать ту структуру воображения и священного, которая делает господство естественным. Превратить здравый смысл кастового общества в нечто спорное и хрупкое.

Андрій П-ко: Логіка системи та логіка людини, або Чому капіталізм демонструє свою стійкість

 Якщо оцінювати економічну систему з позицій звичайного здорового глузду, капіталізм нерідко видається дивним і навіть ірраціональним. Ми можемо бачити ситуації, коли цілком справні речі знищуються лише тому, що їх не вдалося продати. Наприклад, сотні автомобілів можуть бути відправлені на металобрухт, хоча вони ще здатні виконувати свою функцію. На перший погляд це абсурд: якщо річ корисна, чому б просто не використати її?

Але тут важливо розрізнити два види раціональності — раціональність окремої людини і раціональність економічної системи.

З погляду здорового глузду логіка проста: є автомобіль, він справний, отже його потрібно використовувати. 

Проте ринкова економіка розглядає автомобіль не лише як корисну річ, а як товар, включений у складну систему цін, попиту, прибутків, конкуренції та стимулів. Іноді виробнику може бути вигідніше знищити непроданий товар, ніж різко знизити його ціну. Дешевий або безкоштовний товар може вплинути на майбутній попит, ціни та поведінку споживачів. Тобто рішення, яке на локальному рівні здається безглуздим, може мати певну логіку на рівні всієї системи.

Саме тут виникає цікава відмінність між здоровим глуздом і системною раціональністю. Здоровий глузд запитує: «Чи можна використати цю конкретну річ?» Економічна система запитує: «Які стимули створить те чи інше рішення для всіх учасників системи?»

Ця відмінність особливо помітна, якщо порівняти капіталізм із радянською економічною моделлю.

Андрій П-ко: Хитрість світового розуму і капіталізм

 Гегелівське поняття «хитрості світового розуму» є однією з найцікавіших спроб пояснити, яким чином історія може рухатися до певного результату через людей, які зовсім не ставлять собі за мету цей результат. Людина діє відповідно до власних бажань — прагне влади, багатства, слави, успіху, самореалізації, — але наслідки її діяльності можуть виявитися набагато масштабнішими за її особисті наміри. Історія ніби використовує людські пристрасті як інструмент для здійснення власної логіки.

Саме в такому контексті Гегель розглядав великих історичних діячів, зокрема Наполеона. Наполеон прагнув особистої влади, військової слави та створення імперії. Проте його діяльність водночас сприяла поширенню нових політичних і правових принципів, руйнуванню старих феодальних порядків і глибокій перебудові Європи. Він переслідував власні цілі, але став учасником процесу, значення якого набагато перевищувало його особисті наміри.

Цю ідею можна застосувати і до розуміння капіталізму.

Капіталістична система значною мірою побудована на мотиваціях, які самі по собі не обов'язково можна назвати високими чи альтруїстичними. Підприємець прагне отримати прибуток, перевершити конкурента, збільшити свою частку ринку, накопичити капітал або здобути статус. Інвестор хоче примножити свої гроші. Компанія прагне скоротити витрати й продати більше товарів. Працівник прагне отримати вищу зарплату. Споживач шукає кращий товар за нижчою ціною.

Ніхто з них, як правило, не ставить перед собою грандіозної мети «покращити людську цивілізацію». Проте сукупність цих приватних мотивів може породжувати результат, який далеко виходить за межі індивідуальних намірів.

Андрій П-ко: Від золота до цифрової вартості: три метафоричні стани людства

 Людство можна умовно уявити як таке, що проходить через три різні способи розуміння цінності: дикість, варварство і цивілізацію. Це, звичайно, не історична класифікація народів чи культур і не оцінка їхньої «вищості». Це лише метафора, яка дозволяє простежити, як змінюється саме поняття вартості — від конкретної речі до дедалі більш абстрактного символу.

У першому стані — умовній «дикості» — цінність речі майже нерозривно пов'язана з її безпосередніми властивостями. Яскрава мушля, красивий камінь, блискуча бляшанка, кольорові намиста чи шматок золота можуть бути однаково цінними, якщо вони подобаються, викликають захоплення, мають символічне значення або демонструють статус власника. Тут ще немає універсальної міри вартості. Річ цінна тому, що людина або група людей вважає її цінною.

У такому світі золото саме по собі ще не обов'язково має принципову перевагу над яскравим камінням чи намистом. Його блиск і рідкісність можуть робити його бажаним, але економічна система ще не перетворила ці властивості на універсальний стандарт.

Андрій П-ко: Коли праця стає добровільною

 Протягом усієї історії людства люди були змушені витрачати значну частину свого життя на працю заради виживання. Землеробство, ремесло, фабричне виробництво, робота на конвеєрі — усе це було необхідністю. Людина повинна була працювати, щоб отримати їжу, житло, одяг і безпеку. У цьому сенсі економічна історія людства значною мірою є історією поступового звільнення людини від важкої та примусової фізичної праці.

Промислова революція стала одним із найважливіших етапів цього процесу. Машини почали виконувати роботу, яку раніше виконували людські руки та тяглова сила тварин. Трактор замінив значну частину роботи коня, конвеєр — багаторазові ручні операції, промисловий робот — частину фізичної праці робітника. Наступним кроком може стати поєднання штучного інтелекту та робототехніки, коли машини зможуть не лише виконувати окремі фізичні операції, а й самостійно сприймати навколишній світ, приймати рішення та виконувати складні послідовності дій.

У такому суспільстві виникає принципово нова можливість: людина перестає бути необхідною для виробництва всього необхідного для життя. Роботи можуть працювати на заводах, складах, у сільському господарстві, будівництві та транспорті. Штучний інтелект може автоматизувати значну частину рутинної розумової праці. Якщо продуктивність таких систем стане достатньо високою, суспільство потенційно зможе виробляти величезну кількість товарів із набагато меншою кількістю людської праці.

Але тоді постане головне питання: як люди отримуватимуть гроші для споживання, якщо їхня праця більше не буде необхідною виробникам?

Андрій П-ко: Фінансовий капітал, держава та імперіалізм: від Леніна до BlackRock і Vanguard

Проблема взаємовідносин між державою і капіталом посідає центральне місце в теорії імперіалізму. На початку ХХ століття Рудольф Гільфердінг і Володимир Ленін намагалися пояснити нову для того часу реальність: величезні банки, промислові монополії та держави дедалі тісніше перепліталися, а конкуренція між капіталістичними центрами набувала глобального характеру. Для Леніна імперіалізм був не просто політикою колоніального захоплення, а певною стадією розвитку капіталізму, для якої характерні концентрація виробництва, монополізація, панування фінансового капіталу, експорт капіталу та боротьба великих держав за переділ світу.

Якби Ленін спостерігав сучасний світ, його особливу увагу, ймовірно, привернули б такі структури, як BlackRock, Vanguard та інші гіганти управління активами. Однак було б помилкою просто назвати їх сучасними аналогами банківських імперій початку ХХ століття. Сучасний фінансовий капітал має іншу структуру. Саме ця відмінність дозволяє краще зрозуміти не тільки еволюцію капіталізму, а й проблему співвідношення держави, фінансових інститутів та війни.

Від Гільфердінга до Леніна

Одним із ключових попередників ленінської концепції був Рудольф Гільфердінг. У своїй теорії фінансового капіталу він звернув увагу на процес злиття банківського і промислового капіталу. Банк переставав бути лише посередником між заощадженнями та підприємствами. Через кредитування, володіння акціями, участь у корпоративному управлінні та фінансуванні промисловості він отримував дедалі більший вплив на реальний сектор економіки.

Таким чином, виникала нова форма концентрації економічної влади:

розпорошені капітали → фінансове посередництво → концентрація ресурсів → контроль над великими підприємствами.

Илья Плеханов: Этот поезд в огне. Аджемоглу под ударом

В последние дни в мире вокруг ИИ и экономики разгорелся дичайший срач. Этот мир трясет: все комментируют, ругаются. Пух и перья летят по интернету. Поп-корн поглощается тоннами. Аджемоглу обещает нанести ответный удар.

Скандал разгорелся после статьи The Economist под названием The world’s most influential economist is oddly unconvincing, в которой журнал подверг сомнению научную убедительность и влияние нобелевского лауреата Дарона Аджемоглу. Главный удар приходится по нескольким направлениям: The Economist возвращается к его знаменитой работе 2001 года о влиянии колониальных институтов на современное богатство стран и указывает на давние проблемы с данными о смертности европейских поселенцев; одновременно журнал ставит под сомнение более широкую институциональную теорию Аджемоглу, указывая на трудности с объяснением таких случаев, как Китай. Наконец, критикуются его взгляды на ИИ и его относительно скептические оценки экономического эффекта искусственного интеллекта.

Аджемоглу утверждал, что европейцы там, где им было относительно безопасно жить, селились постоянно и создавали более защищающие собственность и широкое участие институты. Там, где европейская смертность была очень высокой — прежде всего из-за малярии и других тропических болезней, — они не собирались массово селиться, а создавали экстрактивные институты, предназначенные для вывоза ресурсов. Эти институты затем сохранялись после деколонизации и влияли на сегодняшнее экономическое развитие. Поэтому авторы использовали историческую смертность европейцев как своего рода инструментальную переменную для институционального качества. Эта идея не нравится многим.

Проблема не столько в том, что The Economist обнаружил какие-то неизвестные ранее ошибки: большая часть этих научных претензий к Аджемоглу обсуждается в академической литературе уже много лет. Необычным оказался именно тон статьи и ее общий вывод — журнал фактически выводит тезис, что Аджемоглу может быть значительно переоценен как экономист. В статье используются довольно жесткие оценки его критиков.

В основе конфликта лежит и более фундаментальный спор о том, как понимать технологический прогресс и ИИ: Аджемоглу считает, что технология не является нейтральной силой и что необходимо сознательно направлять ИИ в сторону дополнения человеческого труда, тогда как его критики считают его слишком скептическим относительно способности новых технологий резко увеличить производительность и благосостояние. 

Хотя Аджемоглу и не считает, что ИИ не повысит производительность. Он считает, что повысит — но, вероятно, гораздо меньше, чем обещают наиболее оптимистичные прогнозы и хайпующие товарищи. Его базовая оценка — около 0,66% прироста совокупной факторной производительности (TFP) за десять лет, причем сам он считает даже эту оценку скорее верхней границей: при более осторожных предположениях прирост может быть менее 0,53%. 

Это дико не нравится фанатам ИИ.