Современные политические элиты плохо реагируют на происходящее, потому что их менталитет (т. е. способ мішления) больше не соответствуют реальности, а изменение этого менталитета угрожает их власти, идентичности и моральной самооценке. То, что выглядит как глупость и предательство, все те поступки, в ответ на которые мы кричим «Ну как они так могут?!», на самом деле есть паралич власти плюс моральная паника.
Нынешние политические, академические и медийные элиты сформировались после Холодной войны, в счастливые времена, когда проблемы решались с помощью разговоров и переговоров, когда диалог заменил принуждение, когда, с появлением интернета и социальных сетей, имидж приобрел большее значение, чем результаты.
Но исламизм — это не проблема нарратива. Это реальная, экзистенциальная угроза. Это многовековая система, основанная на вере, чести и сплоченности и готовая к открытому противостоянию.
Политики постоянно пытаются как-то переформулировать отношение Запада к исламизму, словами снизить накал страстей, пообещать, принести извинения.
Для конфликтов внутри общества, внутри той же системы ценностей, даже самых болезненных конфликтов, это еще может как-то сработать, потому что люди говорят на одном моральном языке. Для цивилизационных конфликтов, конфликтов двух разных систем ценностей, это не работает.
Большинство нынешних западных политиков выросли на моральных аксиомах, сформировавшихся после 1968 года. В этой моральной системе власть всегда вызывает подозрение, Запад всегда частично виновен, меньшинства всегда морально уязвимы, насилие непростительно, но «контекстуально», если оно совершается угнетенными.
Признание того, что некоторые культуры сопротивляются либеральным нормам, некоторые конфликты несимметричны, а некоторые убеждения несовместимы с плюрализмом и толерантностью, разрушило бы этические основы их мировоззрения и, как следствие, их власти. Отрицание безопаснее.
Периодически я слышу утверждения, что они идут на поводу у все увеличивающегося мусульманского электората. Мне кажется, дело не только и не столько в этом. Мне кажется, они гораздо больше боятся обвинений в расизме/исламофобии, атак со стороны таких же лево-вокистких СМИ и политической изоляции. Конформизм в его чистейшем воплощении, когда даже расследования терактов проводятся с оглядкой, как бы не выяснить ненароком что-нибудь политически не вполне корректное.
Эта моральная трусость, замаскированная под высокую мораль, приводит к превентивной капитуляции перед исламизмом и наказанию неполиткорректных инакомыслящих для демонстрации добродетели.
Не имея другого опыта понимания, они пытаются интерпретировать исламизм через призму западной идеологии, предполагая, что религия – это личное дело человека, вера имеет только символическое значение, а экстремизм маргинален. Им кажется, что в конечном итоге все хотят одного и того же: мира, свободы, благосостояния.
Тот факт, что политический ислам рассматривает религию как закон, а веру как обязанность, что он предпочитает конфронтацию, а не компромисс, и интерпретирует уступки как слабость, до них, пришедших в политику после Холодной войны, доходит крайне трудно. Поэтому они продолжают предлагать компромиссы, которые их противники воспринимают как победы.
В современной политике никого не повысят в должности за утверждение «мы были неправы», за обещание «пота и крови», за навязывание жестких норм. Поэтому лучше избегать скандалов, откладывая проблемы на потом, пытаясь заговорить их, как когда-то в Средневековье заговаривали болезни.
Современные элиты с легкостью рассуждают об инклюзивности, правах, чувствительности и травме. Говорить о границах толерантности, о контроле, о защите цивилизации им гораздо, гораздо труднее. Невозможно управлять плюралистическим обществом, не говоря кому-то «нет», но они забыли, как это делать.
Неудивительно, что моральный авторитет таких политиков чрезвычайно низок. Он сместился к лидерам разнообразных групп и сообществ типа BLM, Me2, Antifa, Palestine Action и т.п. и к лидерам маргинальных партий.
Но когда законы пытаются определять подобные лидеры, когда гражданство заменяется идентичностью и исчезают универсальные правила, то порядок определяется тем, кто кого перекричит. Голоса обычных людей, нерадикальных левых, не крайне правых, либеральных мусульман и прочая больше не слышны. Они маргинализуются.
Парадокс: в стремлении как можно больше расширить возможности меньшинств, Запад пришел к тому, что расширились возможности самых нелиберальных, самых экстремистских частей этих меньшинств, а голоса большей их части слышны еще хуже, чем раньше.
В последнее время реальность начала прорываться сквозь отрицание. Многие подобные группы открыто выражают неприятие либеральных норм, угрожают террором и беспорядками, запугивают не поддерживающее их население. Элиты Запада оказались в ловушке между миром, требующим твердости, и идеологией, которая ее запрещает.
Все эти противоречивые заявления Макрона или Стармера, избирательное применение законов, глупые символические жесты и цензура реальности, вызванная паникой – это бессильные попытки выбраться из ловушки. Они делают это не потому, что являются силами зла. Они просто не соответствуют историческому моменту, в котором находятся. Время опередило их.
