Современная левая конструкция оказалась в странном положении. Часть её языков, когда-то бывших инструментами разрыва, застыла в формы, которые выглядят радикальными, но по реальному действию всё чаще выполняют консервативную и даже реакционную работу. Три таких тропа особенно устойчивы: классический маоизм в его культурно-революционной версии, определённые исторические воплощения марксизма-ленинизма и массовая аффективная привязанность к советскому прошлому.
Критиковать их нужно не для того, чтобы отречься от наследия, а чтобы левая мысль сохранила способность работать с настоящим.
Классический маоизм и логика сниженной рефлексии
Ортодоксальный маоизм «культурной революции» строится на предельно высокой планке послушания и предельно низкой планке критической рефлексии. Вождь — источник истины. Сомнение — отклонение. Интеллектуальная сложность — признак буржуазного или ревизионистского сознания. Этот язык легко сходился с традиционалистскими поисками «героической» иерархии и антимодернистского очищения, потому что оба регистра требуют одного и того же: подчинения субъекта цельному, нерасчленённому порядку. Когда идеология требует от человека прежде всего готовности стать элементом мобилизационной машины, она перестаёт быть методом анализа противоречий и становится техникой упрощения. Современный капитализм и так производит избыток догматических, антиинтеллектуальных и аффективных реакций. Такой маоизм не ослабляет реакционный полюс, а усиливает его. Он даёт язык бунта, но отнимает язык сложного мышления, без которого бунт не превращается в политический проект. Исследования радикальных движений 1960–70-х годов, в том числе итальянских «свинцовых лет» и различных западных маоистских групп, показывают устойчивую закономерность: формы, которые в момент появления казались максимально антисистемными, со временем начинают воспроизводить логику закрытой секты или мобилизационного культа. Прошлое этих движений не становится от этого бессмысленным. Но их автоматическое, некритическое воспроизведение в настоящем политически вредно, потому что подменяет анализ ритуалом.
Марксизм-ленинизм как государственная форма и потеря метода
Марксизм-ленинизм в том виде, в каком он закрепился как официальная государственная и партийная идеология, проходит характерную трансформацию: из метода превращается в кодекс. Живая теория кризиса, классовой борьбы и исторической конкретности застывает в набор правильных ответов, которые должны быть воспроизведены. Когда теория становится кодексом, она утрачивает способность работать с новыми противоречиями и начинает защищать собственные формулы. Значительная часть того, что сегодня публично выступает под именем марксизма-ленинизма, работает либо как форма политической ностальгии, либо как язык оправдания уже существующих иерархий. Он продолжает говорить о революции, но мыслит категориями стабильности «правильного» государства и правильной традиции. В таком качестве он ближе к консервативному охранению, чем к революционной практике. Исходный ортодоксальный марксизм был устроен иначе: это был метод анализа конкретных исторических противоречий. Пока он остаётся методом, он сохраняет силу. Когда превращается в государственную или партийную схоластику, он начинает работать против собственного содержания, против требования постоянно возвращаться к реальному движению противоречий.
Любовь к СССР как аффективный консерватизм
Массовая привязанность к советскому прошлому — явление реальное и социально объяснимое. Она питается памятью о социальной защищённости, об индустриальной мощи, об ощущении исторической субъектности и относительной предсказуемости жизни.... Но в политическом регистре эта любовь чаще всего работает как аффективный консерватизм. Она направлена на защиту образа «правильного прошлого», а не на анализ тех противоречий, которые породили советский проект и в конечном счёте его разрушили. Внутри этого образа стираются внутренние конфликты, цена исторического пути, конкретность решений и поражений. Получается охранительная память. Революционная память устроена иначе: она требует видеть, почему именно эта форма возникла, почему смогла стать силой и почему перестала ею быть. Когда левая конструкция делает такую ностальгию своим главным ресурсом, она незаметно переходит на логику «вернуть как было». Логика «понять, почему распалось и что из этого следует для настоящего» отходит на второй план. Результат предсказуем: политическое бессилие, прикрытое аффектом.
Ортодоксальный марксизм как сохранение метода
Ортодоксальный марксизм, понимаемый как теория и практика коммунистической революции, сохраняет значение потому, что требует постоянной работы с реальными противоречиями. Он заставляет задавать вопросы, которые нельзя закрыть отсылкой к авторитету или к прошлому опыту: какие именно силы производит современный капитализм в его нынешней фазе; где сегодня проходит линия классового и цивилизационного конфликта; какие формы организации ещё способны нести революционное содержание, а какие уже превратились в симулякры или в охранительные оболочки.
Современные левые исследователи, от продолжателей критической теории до авторов, работающих с историей антиколониальных и партизанских движений, возвращаются к одному тезису: без живого метода анализа любое «радикальное» наследие быстро становится либо сектой, либо консервативной декорацией. Метод важнее формулы. Конкретный анализ важнее правильного имени. Изучение ортодоксального марксизма нужно не для механического повторения решений XX века, а для того, чтобы сохранять способность отличать метод, который ещё может работать с настоящим, от тропов, которые имитируют радикальность. Эти тропы усиливают упрощение, догматизм и ностальгическое охранение, то есть те тенденции, которые левая мысль должна преодолевать. Пока левая конструкция не научится отделять живую теорию от застывших форм, она будет воспроизводить внутри себя то, что её ослабляет.
Комментариев нет:
Отправить комментарий