Предыдущая часть показала, что жёсткое противопоставление материализма и идеализма само становится метафизическим запретом. Субверсивное воображение одно из условий, при которых базис вообще может быть пересобран.
Теперь нужно идти дальше: понять, как капитализм захватил воображение и почему левая традиция, слишком рано отказавшаяся от магического измерения, оказалась беспомощной перед аффективными машинами современности.
Одновременно стоит посмотреть на противоположный полюс — правую политику воображения, которая в XX веке отнеслась к этой сфере предельно серьёзно и всё равно потерпела крах.
Колонизация воображения
Поздний капитализм работает с трудом, природой, временем и с самой способностью представлять возможное. Ги Дебор описал это как общество спектакля: образы отделяются от жизни и начинают циркулировать как самостоятельная сила, организующая восприятие. Спектакль определяет, что вообще можно видеть, желать и считать реальным.
Жак Рансьер уточняет механизм. Политика начинается с распределения чувственного: с того, что допускается к видимости, речи и существованию. Кто контролирует это распределение, тот контролирует границы возможного. Капитализм поздней стадии добился здесь впечатляющего успеха: он сделал свою собственную бесконечность единственным правдоподобным горизонтом. Альтернатива либо невидима, либо выглядит как катастрофа.
В этих условиях чистый экономический анализ без работы с воображением описывает кризис, но не производит политическую силу. Объективные противоречия накапливаются, а субъект остаётся внутри картинки, в которой эти противоречия не могут стать началом другого порядка.
Правая политика воображения и её пределы
Карл Шмитт показал с предельной ясностью: политика есть различение друга и врага, а сильная политическая форма всегда нуждается в способности производить решение, миф и исключение.
Правые проекты XX века усвоили этот урок лучше многих левых. Итальянский фашизм, немецкий национал-социализм, франкизм, британский союз фашистов Мосли строили партии и репрессии, но одновременно строили мощные машины воображения: эстетику силы, культ решения, мифы основания, хореографию масс, образы будущего, в которых нация или раса снова становились судьбой. Муссолини работал с римским мифом и модернистской динамикой одновременно. Гитлер превратил политику в тотальный спектакль воли, крови и катастрофического возрождения. Франко опирался на национал-католический синтез. Мосли пытался создать британскую версию того же аффективного и мифологического удара. Во всех этих случаях правая политика воображения была сильной, потому что отказывалась оставлять производство образов культуре или рынку. Она понимала: кто владеет горизонтом возможного и языком исключительного решения, тот владеет мобилизацией.
И тем не менее эти проекты рухнули. Рухнули внутренне, а не только под внешними ударами. Политика воображения, построенная на чистом решении, мифе крови и эстетике силы, оказалась способной к короткой чудовищной мобилизации и неспособной к длительному учреждению нового порядка, который не пожирал бы сам себя. Шмиттовская сила различения друга и врага, оторванная от более глубокой работы с противоречиями производства жизни, превращалась в перманентное чрезвычайное положение. Воображение работало на захват и исключение, но не на устойчивое переоснование общества.
Правая политика воображения доказала, что образы и аффекты могут быть грозной материальной силой. Она же доказала, чем заканчивается эта сила, когда она служит только решению, иерархии и мифу господства. Её крах это аргумент против реакционной версии политики воображения, а не против самой политики воображения.
Почему левая традиция оказалась безоружной
Значительная часть марксистской традиции XX века отнеслась к воображению с подозрением. Оно казалось буржуазной романтикой, религией или отвлечением от настоящей борьбы. В результате левая мысль всё чаще оставляла производство образов противнику: капиталистическому спектаклю и правым мифологиям. Она сохраняла критику, но теряла способность учреждать новое.
Корнелиус Касториадис делает здесь решающий ход. Для него воображение онтологическая способность общества учреждать себя. Радикальное воображение создаёт фигуры, которых раньше не было, и тем самым делает возможным другое общество. Без этой способности политика воображения остаётся метафорой. С ней она получает прямую онтологию: общество есть то, что оно способно из себя создать.
Когда левая традиция отказывается от этой способности или отдаёт её на откуп рекламе, кино, социальным сетям и государственным ритуалам, она сохраняет язык отрицания, но теряет язык учреждения. Она может сказать, почему существующее плохо. Она почти не может показать, как может быть иначе, так, чтобы это иначе стало действующей силой, а не утешительной картинкой.
Слабое мессианство и сейчас-время
Вальтер Беньямин даёт другую необходимую координату. Его слабое мессианство, требование чесать историю против шерсти и понятие сейчас-времени (Jetztzeit) связывают воображение с прерыванием континуума. Образ вспыхивает в момент опасности и на мгновение останавливает поток прогресса, который на самом деле является катастрофой.
У Беньямина воображение спасает прошлое от победителей и открывает в настоящем точку разрыва. Революция здесь рифмуется с апокалипсисом как с разоблачением и судом. Политика воображения оказывается политикой прерывания.
Избыток и невозможность полной утилизации
Жорж Батай добавляет измерение, без которого политика воображения становится слишком рациональной и проектной. Избыток, суверенитет, трата, невозможность полностью утилизировать аффекты и образы. Капитализм пытается всё превратить в ресурс. Но существуют зоны (священное, эротическое, жертвенное, катастрофическое), которые сопротивляются полной утилизации.
Политика воображения без батаевского измерения легко превращается в ещё одну технику управления: более прогрессивную, более справедливую, но всё равно технику. Батай напоминает, что есть силы, которые нельзя просто включить в план. Они либо разрушают план, либо указывают на его пределы.
Ещё-не и утопическая функция
Эрнст Блох даёт язык для работы с будущим как с тем, что уже действует в настоящем. Принцип надежды, ещё-не, утопическая функция сознания. Будущее существует не только как календарная точка. Оно существует как предвкушение, как незавершённость, как образы, которые уже тянут настоящее за его границы.
Блох позволяет избежать двух крайностей: пустого прожектёрства и полного отказа от будущего. Утопическое здесь функция самого сознания, которое не может полностью совпасть с данным. Политика воображения получает право работать с этим ещё-не как с материальной силой, уже присутствующей в трещинах существующего.
Магический марксизм
Энди Меррифилд собирает многие из этих линий в понятие Magical Marxism. Речь о возвращении марксизму права на производство образов, которые нарушают господствующую картину возможного. Субверсивное воображение становится частью материальной силы, потому что вмешивается в организацию согласия и в распределение чувственного.
Ситуационисты раньше показали негативную сторону того же процесса: как спектакль оккупирует образы и превращает саму жизнь в представление. Меррифилд, Касториадис, Беньямин, Блох и Рансьер показывают, что оккупация не обязана быть вечной. Но снять её можно только тем же оружием: работой с воображением.
Теология освобождения в своих сильных вариантах двигалась в близком направлении: она отказывалась оставлять священное и эсхатологическое противнику и пересобирала их как язык борьбы угнетённых. Амбедкар в Наваяне делал то же самое другими средствами. Во всех этих случаях победа начиналась с удара по онтологии и по горизонту возможного.
Правая политика воображения XX века доказала силу мифа и решения и одновременно их тупик.
Левая традиция слишком часто оставляла это поле пустым.
Магический марксизм возникает в этой точке: как требование вернуть воображение, не повторяя реакционного пути Шмитта, Муссолини, Гитлера, Мосли или Франко.
Вывод
Капитализм колонизировал воображение успешнее, чем многие левые готовы признать. Правые проекты XX века показали, что политика воображения может быть чудовищно эффективной и всё равно рушится, когда служит только исключению и мифу господства. Левая традиция, которая слишком последовательно изгоняла магическое как подозрительное, осталась с точным языком критики и слабым языком учреждения.
Политика воображения - это вынужденное расширение материализма до уровня, на котором реально удерживается гегемония. Без радикального воображения Касториадиса, без способности прерывать континуум у Беньямина, без работы с избытком у Батая, без утопической функции Блоха и без перераспределения чувственного у Рансьера левая политика остаётся комментарием к миру, который продолжает производить кто-то другой.
Магический марксизм в этом смысле - это требование вернуть себе средство, которое противник уже давно использует. Вернуть иначе: не как миф крови и решения, а как способность учреждать новое и прерывать катастрофический континуум существующего.
Комментариев нет:
Отправить комментарий