Жёсткое противопоставление материализма и идеализма давно стало удобным способом не мыслить. Либо базис, либо воображение. Либо строгая наука об объективных противоречиях, либо подозрительное магическое.
Эта дилемма выглядит радикальной, но сама оказывается метафизической. Она превращает исторический метод в набор запретов и оставляет левую мысль безоружной перед теми измерениями реальности, которые не сводятся к чистому расчёту сил.
Грамши ещё в тюремных тетрадях показал, почему такая дилемма бесплодна. Господство никогда не держится только на насилии и экономике. Оно держится на гегемонии: на способности правящего блока организовывать согласие, определять здравый смысл, задавать границы мыслимого и немыслимого. Культура, религия, философия, повседневные образы должного здесь не пена над базисом, а часть самого механизма власти. Кто отказывается работать с этим уровнем, тот оставляет гегемонию противнику по умолчанию.
Два примера позволяют увидеть это особенно ясно: амбедкаристская Наваяна и магический марксизм Энди Меррифилда.
Наваяна: буддизм как политическая теология угнетённых
В 1956 году Бхимрао Амбедкар совершил коллективный выход из индуизма и основал Наваяну, новую колесницу. Это был жест политической теологии угнетённых.
Для далитов кастовая система была онтологией, а не только экономической и правовой иерархией. Человек рождался нечистым по сути. Никакое изменение в базисе (земля, зарплата, формальный паспорт) автоматически не отменяло эту онтологию. Амбедкар понял то, что Грамши назвал бы необходимостью войны позиций: чтобы разрушить касту как отношение господства, недостаточно фронтального экономического удара. Нужно подорвать ту структуру воображения и священного, которая делает господство естественным. Превратить здравый смысл кастового общества в нечто спорное и хрупкое.
Наваяна берёт из буддизма радикальное отрицание вечной сущности и ритуальной чистоты, но пересобирает его в инструмент коллективного освобождения. Это понимание того, что базис кастового общества удерживается, среди прочего, определённой экономикой священного и определённой антропологией. Пока эта экономика не атакована, материальные реформы постоянно наталкиваются на невидимый потолок. Господство продолжает воспроизводиться через согласие, даже когда его материальные пропорции начинают колебаться.
Жёсткий материалист, который объявит жест Амбедкара отвлечением от классовой борьбы, просто не увидит, как устроено само господство. Он останется с чистым базисом, который в реальности никогда не бывает чистым, потому что всегда опосредован гегемонией.
Magical Marxism: воображение как производительная сила
Энди Меррифилд в Magical Marxism идёт с другой стороны, но приходит к близкому выводу. Поздний капитализм колонизировал труд, природу и воображение. Он научился производить образы будущего, в которых альтернатива отсутствует или выглядит как катастрофа. В этих условиях чистый экономический анализ без работы с воображением оказывается недостаточен.
Меррифилд возвращает марксизму право на магическое в смысле способности создавать образы, которые нарушают господствующую картину возможного. Субверсивное воображение здесь одно из условий, при которых материальные противоречия вообще могут быть увидены как подлежащие снятию. Это прямое продолжение грамшианской проблемы: пока господствующий блок сохраняет монополию на производство здравого смысла и горизонта возможного, даже глубокий кризис остаётся политически стерильным.
Капитализм держится на прибавочной стоимости и на том, что большинство людей не может вообразить его конец иначе, чем как конец света. Пока это так, объективная глубина кризиса не переходит автоматически в политическую силу. Воображение, способное произвести другой образ возможного, становится частью материальной силы, потому что вмешивается в организацию согласия.
Ложная дилемма и философия практики
Противопоставление материализма и идеализма работает как метафизическая ловушка. Оно предполагает, что базис существует в чистом виде, а воображение всегда вторичная пена, которую настоящий материалист обязан снимать. Но исторически базис никогда не существует без структур восприятия, без образов должного и возможного, без теологий и анти-теологий, которые делают одни формы жизни естественными, а другие немыслимыми.
Грамши называл это философией практики: теория, которая не отделяет себя от способов, какими люди живут и представляют свою зависимость. Ортодоксальный марксизм в его сильной версии никогда не был врагом такого понимания. Он требовал конкретности. А конкретность включает в себя способы, которыми люди воображают своё подчинение и своё освобождение.
Когда марксизм превращается в запрет на работу с идеальным, он перестаёт быть методом и становится философской полицией.
Амбедкар показывает это на касте. Меррифилд на позднем капитализме. Грамши даёт общий теоретический ключ: гегемония всегда двусоставна. Она опирается на силу и на согласие. Кто работает только с одной стороной, оставляет вторую противнику.
Вынужденный союзник
Субверсивное воображение вынужденный союзник любого серьёзного материализма. Без него базис можно описать, но почти невозможно пересобрать. Пересборка всегда требует изменения горизонта возможного, то есть вмешательства в то, что Грамши называл здравым смыслом эпохи.
Наваяна атаковала онтологию касты средствами, которые формальный материализм мог бы счесть надстроечными. Поэтому она смогла стать формой войны позиций, а не только экономическим протестом.
Магический марксизм настаивает, что без возвращения права на другое воображение левая политика останется вечным комментарием к чужому будущему.
Грамши добавляет: без борьбы за гегемонию даже победа в войне манёвра оказывается непрочной, потому что старые структуры согласия быстро восстанавливаются.
Жёсткая дилемма материализма и идеализма удобна. Она позволяет быстро расставлять оценки. Но она плохо работает там, где господство опирается одновременно на материальные отношения и на организацию согласия. А оно почти всегда опирается на то и на другое.
Поэтому вопрос стоит иначе: в каком пункте воображение перестаёт быть компенсирующей фантазией и становится частью силы, способной изменить условия производства жизни и производства согласия. Там, где оно становится такой силой, материализм, отказывающийся с ним работать, теряет объект и уступает гегемонию тем, кто этим объектом владеет.
Комментариев нет:
Отправить комментарий