Андрій П-ко: Від конкуренції до сангхи: один із можливих сценаріїв майбутнього людства

 Майбутнє людства може розвиватися без катастроф, великих воєн і цивілізаційних обвалів. Технології можуть поступово ставати дедалі потужнішими, виробництво — дедалі автоматизованішим, а базові потреби людини — їжа, житло, тепло, одяг, медицина — дедалі дешевшими й доступнішими.

 Водночас населення планети може скорочуватися. Якщо більшість сімей матиме одну дитину, а тривалість життя зростатиме, людство через кілька поколінь може перейти від мільярдів людей до значно меншої чисельності.

На перший погляд це виглядає як демографічна проблема. Але можна уявити інший погляд: можливо, це стане одним із моментів, коли сама логіка цивілізації почне змінюватися.

Сьогодні людське суспільство значною мірою побудоване на конкуренції. Люди конкурують між собою, компанії — між компаніями, держави — між державами. Значна частина економічного розвитку виникла саме завдяки цій конкуренції. Вона змушує винаходити, виробляти, ризикувати, ставати ефективнішими. 

Але в ній є і величезна ціна: конфлікти, нерівність, боротьба за ресурси, прагнення до влади, дублювання зусиль і постійна необхідність перемагати когось іншого.

Можливо, однак, що технологічний розвиток поступово послабить матеріальні підстави цієї боротьби.

Якщо машини й штучний інтелект зможуть виробляти більшість необхідних речей, якщо енергія стане дешевою, якщо автоматизоване сільське господарство зможе годувати суспільство невеликою кількістю людей, а будинки зможуть майже самостійно будуватися, ремонтуватися й обслуговуватися, тоді величезна кількість людської праці більше не буде необхідною для підтримання цивілізації.

Може виникнути парадоксальна ситуація: людей стане менше, але можливостей цивілізації стане більше.

Георгий Иванов: Марксизм как метод, а не традиция (восьмая часть «Левого марша»)

В предыдущих частях речь шла о кооптации левого языка, о застывших формах и о том, как готовые иконы перестают работать. Теперь стоит вернуться к самому простому и одновременно самому тяжёлому требованию.

Марксизм существует только пока остаётся методом.

Стоит ему превратиться в «традицию» или «наше наследие» — он начинает умирать.

Нужно проводить конкретный анализ конкретной ситуации. Исходное требование состоит не в повторении правильных имён. Оно состоит в том, чтобы разбирать данную расстановку сил, данный момент, данный уровень противоречий — не подставляя заранее готовую схему.

Звучит банально. На практике так почти никто не поступает. Гораздо проще узнать в текущем кризисе «тот же» 1917-й, «тот же» 1949-й, «ту же» культурную революцию или «тот же» термидор. Проще найти подходящую цитату, чем выдержать сопротивление материала. Проще объявить верность знамени, чем признать: знамя само по себе мышление не заменяет. Метод начинается в точке, где схема сталкивается с фактом и ломается.

Традиция начинается там, где факт начинают подгонять под схему.

Почему «наследие» убивает метод? 

Георгий Иванов: Антисистемность после кооптации (седьмая часть «Левого марша»)

 Предыдущие части показали, откуда берётся радикальная энергия, почему застывшие формы марксизма-ленинизма и советской ностальгии часто работают как реакционные тропы и почему политика воображения необходима материализму. Теперь вопрос ставится жёстче: как система научилась переваривать левый язык и где проходит граница между формой, которая ещё несёт антисистемный заряд, и формой, которая его имитирует.

Кооптация как отбор

Современный капитализм и связанные с ним государства давно перестали отвечать на левую речь одним запретом (примеров запретов коммунистической идеологии очень много, Чехия, Прибалтика, Польша, Украина, Венгрия, Южная Корея). Они научились её поджимать под себя.

Мягкая левизна, академический марксизм, NGO-формат, идентитарные версии левого, медиа-фигуры, говорящие правильные слова о неравенстве и империализме, — всё это способы сделать так, чтобы левый язык продолжал звучать, не производя угрозы для распределения власти.

Кооптация работает как отбор. Те версии левого, которые совместимы с карьерой, грантом, аудиторией, моральным престижем и безопасным отношением к государству, получают ресурс. Те, которые ставят вопрос о власти и насилии всерьёз, остаются на периферии или криминализируются.

Перевариваемые формы

Мягкая левизна хорошо описывает неравенство, экологию, права и репрезентацию. Она почти никогда не ставит вопрос о том, кто и каким образом должен взять власть и удержать её. Её потолок — давление на существующие институты. Система легко переносит такое давление, потому что оно не меняет вопроса о суверенитете.

Георгий Иванов: Пассионарность, консорции и левая организация (шестая часть «Левого марша»)

 Предыдущие части цикла показали, откуда берётся радикальная энергия и почему застывшие формы марксизма-ленинизма, маоизма и советской ностальгии часто работают как реакционные тропы. Теперь вопрос становится организационным. Какая форма вообще способна нести антисистемную энергию сегодня, не превращаясь в секту, в грантовый активизм или в ещё одну страницу в интернете?

Гумилёвская оптика здесь полезнее многих привычных левых схем.

Пассионарность и фаза

Гумилёв описывал уровень энергии, превышающий порог простого выживания и адаптации. Пассионарий готов к сверхактивности, риску, жертве и длительному напряжению ради цели, которая выходит за рамки личного комфорта. Этносы и большие общности проходят фазы: подъём, акме, надлом, инерция, обскурация. В каждой фазе пассионарность распределена по-разному.

Современный Запад и значительная часть постсоветского пространства находятся в зоне между надломом и инерцией. Общее пассионарное напряжение снижено, но не обнулено. Внутри системы продолжают возникать малые группы с повышенной комплиментарностью — консорции. Они складываются не по приказу и не по гранту. Они возникают там, где люди с похожим уровнем энергии и общим ощущением тупика узнают друг друга.

Классические партии XX века были машинами, способными в определённых условиях канализировать и усиливать пассионарность. Сегодня большинство из них эту способность потеряли. И дело не только в западных или постсоветских компартиях.

Реакционный поворот «оставшихся»

Китайская Коммунистическая партия, Коммунистическая партия Вьетнама, Трудовая партия Кореи и Коммунистическая партия Кубы когда-то были носителями мощного антисистемного и пассионарного заряда. Сегодня они в разной степени встроены в глобальный порядок и выполняют преимущественно охранительную функцию.

Причина не в предательстве идеалов как личной моральной катастрофе. Причина глубже. После вхождения в систему свободной торговли и глобального разделения труда эти режимы приняли базовую посылку капиталистического реализма: альтернативы существующему мировому рынку нет, можно только занять в нём более выгодное место. Китай стал мастерской мира, Вьетнам важным звеном производственных цепочек, Куба десятилетиями выживала в условиях блокады, постепенно расширяя рыночные анклавы, КНДР удерживает мобилизационную оболочку ценой крайней изоляции и внутренней жёсткости.

Георгий Иванов: Откуда берётся радикальная энергия (вторая часть левого цикла)

Радикальная энергия современной левой молодёжи не выращена элитой. Элита на неё реагирует, причём чаще запаздывая. Не порождена она и «культурным заговором», о котором любят говорить конспирологи. Причины лежат глубже.

Первая причина - структурный тупик. Поздний капитализм производит массу молодых людей с высоким образованием и низкими перспективами. Прекаризация, размывание социальных лифтов, кризис воспроизводства смысла. Человек получает диплом и одновременно понимает, что устойчивого места в системе для него не предусмотрено. Это материально-экзистенциальное условие, а не настроение.

Вторая причина - остаточная пассионарность. Даже когда общее пассионарное напряжение общества снижено, отдельные группы сохраняют повышенную готовность к сверхактивности, риску, жертве. Гумилёв называл это пассионарными остатками: система уже в фазе надлома или инерции, но внутри неё ещё живут люди, чья энергия не укладывается в норму гармоничного обывателя. Им мало адаптироваться. Им нужно действовать. Когда такая энергия сталкивается с тупиком, возникает давление, требующее выхода.

Третья причина - плотный идеологический язык. Энергия без формы рассеивается. Ортодоксальный марксизм даёт одну из самых плотных форм, оставшихся в современном репертуаре: онтологию истории, теорию кризиса, этику революционного действия, обещание разрыва. Мягкие либеральные и идентитарные версии левизны предлагают адаптацию. Жёсткий марксизм предлагает слом. Устойчивость явления держится на сочетании всех трёх слоёв. Убери один, и конструкция рассыпается. Тупик без пассионарности порождает апатию. Пассионарность без языка уходит в бесцельный деструктив. Язык без тупика остаётся академическим упражнением.

Остается вопрос - почему полное приручение не получается? Были же приручения маоистов, нацболов, евразийцев, скинхедов.

Георгий Иванов: Магический марксизм и политика воображения (пятая часть «Левого марша»)

 Предыдущая часть показала, что жёсткое противопоставление материализма и идеализма само становится метафизическим запретом. Субверсивное воображение одно из условий, при которых базис вообще может быть пересобран. 

Теперь нужно идти дальше: понять, как капитализм захватил воображение и почему левая традиция, слишком рано отказавшаяся от магического измерения, оказалась беспомощной перед аффективными машинами современности. 

Одновременно стоит посмотреть на противоположный полюс — правую политику воображения, которая в XX веке отнеслась к этой сфере предельно серьёзно и всё равно потерпела крах.

Колонизация воображения

Поздний капитализм работает с трудом, природой, временем и с самой способностью представлять возможное. Ги Дебор описал это как общество спектакля: образы отделяются от жизни и начинают циркулировать как самостоятельная сила, организующая восприятие. Спектакль определяет, что вообще можно видеть, желать и считать реальным.

Жак Рансьер уточняет механизм. Политика начинается с распределения чувственного: с того, что допускается к видимости, речи и существованию. Кто контролирует это распределение, тот контролирует границы возможного. Капитализм поздней стадии добился здесь впечатляющего успеха: он сделал свою собственную бесконечность единственным правдоподобным горизонтом. Альтернатива либо невидима, либо выглядит как катастрофа.

В этих условиях чистый экономический анализ без работы с воображением описывает кризис, но не производит политическую силу. Объективные противоречия накапливаются, а субъект остаётся внутри картинки, в которой эти противоречия не могут стать началом другого порядка.

Георгий Иванов: Почему классический маоизм, марксизм-ленинизм и любовь к СССР могут работать как реакционные тропы

Современная левая конструкция оказалась в странном положении. Часть её языков, когда-то бывших инструментами разрыва, застыла в формы, которые выглядят радикальными, но по реальному действию всё чаще выполняют консервативную и даже реакционную работу. Три таких тропа особенно устойчивы: классический маоизм в его культурно-революционной версии, определённые исторические воплощения марксизма-ленинизма и массовая аффективная привязанность к советскому прошлому.

Критиковать их нужно не для того, чтобы отречься от наследия, а чтобы левая мысль сохранила способность работать с настоящим.

Классический маоизм и логика сниженной рефлексии

Ортодоксальный маоизм «культурной революции» строится на предельно высокой планке послушания и предельно низкой планке критической рефлексии. Вождь — источник истины. Сомнение — отклонение. Интеллектуальная сложность — признак буржуазного или ревизионистского сознания. Этот язык легко сходился с традиционалистскими поисками «героической» иерархии и антимодернистского очищения, потому что оба регистра требуют одного и того же: подчинения субъекта цельному, нерасчленённому порядку. Когда идеология требует от человека прежде всего готовности стать элементом мобилизационной машины, она перестаёт быть методом анализа противоречий и становится техникой упрощения. Современный капитализм и так производит избыток догматических, антиинтеллектуальных и аффективных реакций. Такой маоизм не ослабляет реакционный полюс, а усиливает его. Он даёт язык бунта, но отнимает язык сложного мышления, без которого бунт не превращается в политический проект. Исследования радикальных движений 1960–70-х годов, в том числе итальянских «свинцовых лет» и различных западных маоистских групп, показывают устойчивую закономерность: формы, которые в момент появления казались максимально антисистемными, со временем начинают воспроизводить логику закрытой секты или мобилизационного культа. Прошлое этих движений не становится от этого бессмысленным. Но их автоматическое, некритическое воспроизведение в настоящем политически вредно, потому что подменяет анализ ритуалом.

Марксизм-ленинизм как государственная форма и потеря метода

Марксизм-ленинизм в том виде, в каком он закрепился как официальная государственная и партийная идеология, проходит характерную трансформацию: из метода превращается в кодекс. Живая теория кризиса, классовой борьбы и исторической конкретности застывает в набор правильных ответов, которые должны быть воспроизведены. Когда теория становится кодексом, она утрачивает способность работать с новыми противоречиями и начинает защищать собственные формулы. Значительная часть того, что сегодня публично выступает под именем марксизма-ленинизма, работает либо как форма политической ностальгии, либо как язык оправдания уже существующих иерархий. Он продолжает говорить о революции, но мыслит категориями стабильности «правильного» государства и правильной традиции. В таком качестве он ближе к консервативному охранению, чем к революционной практике. Исходный ортодоксальный марксизм был устроен иначе: это был метод анализа конкретных исторических противоречий. Пока он остаётся методом, он сохраняет силу. Когда превращается в государственную или партийную схоластику, он начинает работать против собственного содержания, против требования постоянно возвращаться к реальному движению противоречий.

Любовь к СССР как аффективный консерватизм

Массовая привязанность к советскому прошлому — явление реальное и социально объяснимое. Она питается памятью о социальной защищённости, об индустриальной мощи, об ощущении исторической субъектности и относительной предсказуемости жизни.... Но в политическом регистре эта любовь чаще всего работает как аффективный консерватизм. Она направлена на защиту образа «правильного прошлого», а не на анализ тех противоречий, которые породили советский проект и в конечном счёте его разрушили. Внутри этого образа стираются внутренние конфликты, цена исторического пути, конкретность решений и поражений. Получается охранительная память. Революционная память устроена иначе: она требует видеть, почему именно эта форма возникла, почему смогла стать силой и почему перестала ею быть. Когда левая конструкция делает такую ностальгию своим главным ресурсом, она незаметно переходит на логику «вернуть как было». Логика «понять, почему распалось и что из этого следует для настоящего» отходит на второй план. Результат предсказуем: политическое бессилие, прикрытое аффектом.

Ортодоксальный марксизм как сохранение метода

Ортодоксальный марксизм, понимаемый как теория и практика коммунистической революции, сохраняет значение потому, что требует постоянной работы с реальными противоречиями. Он заставляет задавать вопросы, которые нельзя закрыть отсылкой к авторитету или к прошлому опыту: какие именно силы производит современный капитализм в его нынешней фазе; где сегодня проходит линия классового и цивилизационного конфликта; какие формы организации ещё способны нести революционное содержание, а какие уже превратились в симулякры или в охранительные оболочки.

Современные левые исследователи, от продолжателей критической теории до авторов, работающих с историей антиколониальных и партизанских движений, возвращаются к одному тезису: без живого метода анализа любое «радикальное» наследие быстро становится либо сектой, либо консервативной декорацией. Метод важнее формулы. Конкретный анализ важнее правильного имени. Изучение ортодоксального марксизма нужно не для механического повторения решений XX века, а для того, чтобы сохранять способность отличать метод, который ещё может работать с настоящим, от тропов, которые имитируют радикальность. Эти тропы усиливают упрощение, догматизм и ностальгическое охранение, то есть те тенденции, которые левая мысль должна преодолевать. Пока левая конструкция не научится отделять живую теорию от застывших форм, она будет воспроизводить внутри себя то, что её ослабляет.

Георгий Иванов: Марксизм и идеализм: враг или вынужденный союзник (четвёртая часть «Левого марша»)

 Жёсткое противопоставление материализма и идеализма давно стало удобным способом не мыслить. Либо базис, либо воображение. Либо строгая наука об объективных противоречиях, либо подозрительное магическое. 

Эта дилемма выглядит радикальной, но сама оказывается метафизической. Она превращает исторический метод в набор запретов и оставляет левую мысль безоружной перед теми измерениями реальности, которые не сводятся к чистому расчёту сил.

Грамши ещё в тюремных тетрадях показал, почему такая дилемма бесплодна. Господство никогда не держится только на насилии и экономике. Оно держится на гегемонии: на способности правящего блока организовывать согласие, определять здравый смысл, задавать границы мыслимого и немыслимого. Культура, религия, философия, повседневные образы должного здесь не пена над базисом, а часть самого механизма власти. Кто отказывается работать с этим уровнем, тот оставляет гегемонию противнику по умолчанию.

Два примера позволяют увидеть это особенно ясно: амбедкаристская Наваяна и магический марксизм Энди Меррифилда.

Наваяна: буддизм как политическая теология угнетённых

В 1956 году Бхимрао Амбедкар совершил коллективный выход из индуизма и основал Наваяну, новую колесницу. Это был жест политической теологии угнетённых.

Для далитов кастовая система была онтологией, а не только экономической и правовой иерархией. Человек рождался нечистым по сути. Никакое изменение в базисе (земля, зарплата, формальный паспорт) автоматически не отменяло эту онтологию. Амбедкар понял то, что Грамши назвал бы необходимостью войны позиций: чтобы разрушить касту как отношение господства, недостаточно фронтального экономического удара. Нужно подорвать ту структуру воображения и священного, которая делает господство естественным. Превратить здравый смысл кастового общества в нечто спорное и хрупкое.

Андрій П-ко: Логіка системи та логіка людини, або Чому капіталізм демонструє свою стійкість

 Якщо оцінювати економічну систему з позицій звичайного здорового глузду, капіталізм нерідко видається дивним і навіть ірраціональним. Ми можемо бачити ситуації, коли цілком справні речі знищуються лише тому, що їх не вдалося продати. Наприклад, сотні автомобілів можуть бути відправлені на металобрухт, хоча вони ще здатні виконувати свою функцію. На перший погляд це абсурд: якщо річ корисна, чому б просто не використати її?

Але тут важливо розрізнити два види раціональності — раціональність окремої людини і раціональність економічної системи.

З погляду здорового глузду логіка проста: є автомобіль, він справний, отже його потрібно використовувати. 

Проте ринкова економіка розглядає автомобіль не лише як корисну річ, а як товар, включений у складну систему цін, попиту, прибутків, конкуренції та стимулів. Іноді виробнику може бути вигідніше знищити непроданий товар, ніж різко знизити його ціну. Дешевий або безкоштовний товар може вплинути на майбутній попит, ціни та поведінку споживачів. Тобто рішення, яке на локальному рівні здається безглуздим, може мати певну логіку на рівні всієї системи.

Саме тут виникає цікава відмінність між здоровим глуздом і системною раціональністю. Здоровий глузд запитує: «Чи можна використати цю конкретну річ?» Економічна система запитує: «Які стимули створить те чи інше рішення для всіх учасників системи?»

Ця відмінність особливо помітна, якщо порівняти капіталізм із радянською економічною моделлю.

Андрій П-ко: Хитрість світового розуму і капіталізм

 Гегелівське поняття «хитрості світового розуму» є однією з найцікавіших спроб пояснити, яким чином історія може рухатися до певного результату через людей, які зовсім не ставлять собі за мету цей результат. Людина діє відповідно до власних бажань — прагне влади, багатства, слави, успіху, самореалізації, — але наслідки її діяльності можуть виявитися набагато масштабнішими за її особисті наміри. Історія ніби використовує людські пристрасті як інструмент для здійснення власної логіки.

Саме в такому контексті Гегель розглядав великих історичних діячів, зокрема Наполеона. Наполеон прагнув особистої влади, військової слави та створення імперії. Проте його діяльність водночас сприяла поширенню нових політичних і правових принципів, руйнуванню старих феодальних порядків і глибокій перебудові Європи. Він переслідував власні цілі, але став учасником процесу, значення якого набагато перевищувало його особисті наміри.

Цю ідею можна застосувати і до розуміння капіталізму.

Капіталістична система значною мірою побудована на мотиваціях, які самі по собі не обов'язково можна назвати високими чи альтруїстичними. Підприємець прагне отримати прибуток, перевершити конкурента, збільшити свою частку ринку, накопичити капітал або здобути статус. Інвестор хоче примножити свої гроші. Компанія прагне скоротити витрати й продати більше товарів. Працівник прагне отримати вищу зарплату. Споживач шукає кращий товар за нижчою ціною.

Ніхто з них, як правило, не ставить перед собою грандіозної мети «покращити людську цивілізацію». Проте сукупність цих приватних мотивів може породжувати результат, який далеко виходить за межі індивідуальних намірів.

Андрій П-ко: Від золота до цифрової вартості: три метафоричні стани людства

 Людство можна умовно уявити як таке, що проходить через три різні способи розуміння цінності: дикість, варварство і цивілізацію. Це, звичайно, не історична класифікація народів чи культур і не оцінка їхньої «вищості». Це лише метафора, яка дозволяє простежити, як змінюється саме поняття вартості — від конкретної речі до дедалі більш абстрактного символу.

У першому стані — умовній «дикості» — цінність речі майже нерозривно пов'язана з її безпосередніми властивостями. Яскрава мушля, красивий камінь, блискуча бляшанка, кольорові намиста чи шматок золота можуть бути однаково цінними, якщо вони подобаються, викликають захоплення, мають символічне значення або демонструють статус власника. Тут ще немає універсальної міри вартості. Річ цінна тому, що людина або група людей вважає її цінною.

У такому світі золото саме по собі ще не обов'язково має принципову перевагу над яскравим камінням чи намистом. Його блиск і рідкісність можуть робити його бажаним, але економічна система ще не перетворила ці властивості на універсальний стандарт.

Андрій П-ко: Коли праця стає добровільною

 Протягом усієї історії людства люди були змушені витрачати значну частину свого життя на працю заради виживання. Землеробство, ремесло, фабричне виробництво, робота на конвеєрі — усе це було необхідністю. Людина повинна була працювати, щоб отримати їжу, житло, одяг і безпеку. У цьому сенсі економічна історія людства значною мірою є історією поступового звільнення людини від важкої та примусової фізичної праці.

Промислова революція стала одним із найважливіших етапів цього процесу. Машини почали виконувати роботу, яку раніше виконували людські руки та тяглова сила тварин. Трактор замінив значну частину роботи коня, конвеєр — багаторазові ручні операції, промисловий робот — частину фізичної праці робітника. Наступним кроком може стати поєднання штучного інтелекту та робототехніки, коли машини зможуть не лише виконувати окремі фізичні операції, а й самостійно сприймати навколишній світ, приймати рішення та виконувати складні послідовності дій.

У такому суспільстві виникає принципово нова можливість: людина перестає бути необхідною для виробництва всього необхідного для життя. Роботи можуть працювати на заводах, складах, у сільському господарстві, будівництві та транспорті. Штучний інтелект може автоматизувати значну частину рутинної розумової праці. Якщо продуктивність таких систем стане достатньо високою, суспільство потенційно зможе виробляти величезну кількість товарів із набагато меншою кількістю людської праці.

Але тоді постане головне питання: як люди отримуватимуть гроші для споживання, якщо їхня праця більше не буде необхідною виробникам?

Андрій П-ко: Фінансовий капітал, держава та імперіалізм: від Леніна до BlackRock і Vanguard

Проблема взаємовідносин між державою і капіталом посідає центральне місце в теорії імперіалізму. На початку ХХ століття Рудольф Гільфердінг і Володимир Ленін намагалися пояснити нову для того часу реальність: величезні банки, промислові монополії та держави дедалі тісніше перепліталися, а конкуренція між капіталістичними центрами набувала глобального характеру. Для Леніна імперіалізм був не просто політикою колоніального захоплення, а певною стадією розвитку капіталізму, для якої характерні концентрація виробництва, монополізація, панування фінансового капіталу, експорт капіталу та боротьба великих держав за переділ світу.

Якби Ленін спостерігав сучасний світ, його особливу увагу, ймовірно, привернули б такі структури, як BlackRock, Vanguard та інші гіганти управління активами. Однак було б помилкою просто назвати їх сучасними аналогами банківських імперій початку ХХ століття. Сучасний фінансовий капітал має іншу структуру. Саме ця відмінність дозволяє краще зрозуміти не тільки еволюцію капіталізму, а й проблему співвідношення держави, фінансових інститутів та війни.

Від Гільфердінга до Леніна

Одним із ключових попередників ленінської концепції був Рудольф Гільфердінг. У своїй теорії фінансового капіталу він звернув увагу на процес злиття банківського і промислового капіталу. Банк переставав бути лише посередником між заощадженнями та підприємствами. Через кредитування, володіння акціями, участь у корпоративному управлінні та фінансуванні промисловості він отримував дедалі більший вплив на реальний сектор економіки.

Таким чином, виникала нова форма концентрації економічної влади:

розпорошені капітали → фінансове посередництво → концентрація ресурсів → контроль над великими підприємствами.

Илья Плеханов: Этот поезд в огне. Аджемоглу под ударом

В последние дни в мире вокруг ИИ и экономики разгорелся дичайший срач. Этот мир трясет: все комментируют, ругаются. Пух и перья летят по интернету. Поп-корн поглощается тоннами. Аджемоглу обещает нанести ответный удар.

Скандал разгорелся после статьи The Economist под названием The world’s most influential economist is oddly unconvincing, в которой журнал подверг сомнению научную убедительность и влияние нобелевского лауреата Дарона Аджемоглу. Главный удар приходится по нескольким направлениям: The Economist возвращается к его знаменитой работе 2001 года о влиянии колониальных институтов на современное богатство стран и указывает на давние проблемы с данными о смертности европейских поселенцев; одновременно журнал ставит под сомнение более широкую институциональную теорию Аджемоглу, указывая на трудности с объяснением таких случаев, как Китай. Наконец, критикуются его взгляды на ИИ и его относительно скептические оценки экономического эффекта искусственного интеллекта.

Аджемоглу утверждал, что европейцы там, где им было относительно безопасно жить, селились постоянно и создавали более защищающие собственность и широкое участие институты. Там, где европейская смертность была очень высокой — прежде всего из-за малярии и других тропических болезней, — они не собирались массово селиться, а создавали экстрактивные институты, предназначенные для вывоза ресурсов. Эти институты затем сохранялись после деколонизации и влияли на сегодняшнее экономическое развитие. Поэтому авторы использовали историческую смертность европейцев как своего рода инструментальную переменную для институционального качества. Эта идея не нравится многим.

Проблема не столько в том, что The Economist обнаружил какие-то неизвестные ранее ошибки: большая часть этих научных претензий к Аджемоглу обсуждается в академической литературе уже много лет. Необычным оказался именно тон статьи и ее общий вывод — журнал фактически выводит тезис, что Аджемоглу может быть значительно переоценен как экономист. В статье используются довольно жесткие оценки его критиков.

В основе конфликта лежит и более фундаментальный спор о том, как понимать технологический прогресс и ИИ: Аджемоглу считает, что технология не является нейтральной силой и что необходимо сознательно направлять ИИ в сторону дополнения человеческого труда, тогда как его критики считают его слишком скептическим относительно способности новых технологий резко увеличить производительность и благосостояние. 

Хотя Аджемоглу и не считает, что ИИ не повысит производительность. Он считает, что повысит — но, вероятно, гораздо меньше, чем обещают наиболее оптимистичные прогнозы и хайпующие товарищи. Его базовая оценка — около 0,66% прироста совокупной факторной производительности (TFP) за десять лет, причем сам он считает даже эту оценку скорее верхней границей: при более осторожных предположениях прирост может быть менее 0,53%. 

Это дико не нравится фанатам ИИ.

Владимир Кайгородов: Сослагательная история

- Предположим что вместо Сталина  секретарем партии выбрали бы другого человека ,  какую-то серую мышь без амбиций  и без характера  неспособную взять власть  в свои руки. .  Какой могла бы быть альтернативная история СССР?  Ну очевидно что на месте Сталина  бы оказался Троцкий  как ближайший сподвижник Ленина  с огромным влиянием  в среде большевиков,  но вот какие бы возникли последствия?  Как могла бы пойти история?  Особенно интересно  как бы это повлияло на  тогдашние политические процессы  в Германии. 

- Да, это очень интересная развилка, потому что здесь важно отделить «Троцкий вместо Сталина» от более фундаментального сценария: что произошло бы, если бы после Ленина вообще не возникло единоличного диктатора.

И, на мой взгляд, наиболее вероятная альтернативная история была бы гораздо менее похожа на сталинский СССР, чем иногда представляют. Причём Германия действительно становится главным узлом этой альтернативы.

Сначала маленькая поправка. Если бы в 1922–1923 году Генеральным секретарём оказался какой-нибудь безвольный аппаратчик, это не означало бы автоматически победу Троцкого. После смерти Ленина существовала довольно сложная система группировок:

Троцкий — наиболее известная революционная фигура и глава Красной армии;

Зиновьев — глава ленинградской организации и Коминтерна;

Каменев — влиятельнейший московский партийный руководитель;

Бухарин — очень влиятельный идеолог и сторонник более мягкой экономической политики;

Сталин — именно благодаря должности генсека постепенно создал кадровый аппарат.

То есть если убрать Сталина, главная переменная — исчезновение механизма, позволившего одному человеку постепенно расставить своих людей на всех ключевых должностях.

Тогда вполне мог возникнуть не «Троцкий-СССР», а коллективное руководство.

Но допустим Ваш вариант: Троцкий в конце концов выигрывает борьбу за власть.

И тут начинается самое интересное.

Андрій П-ко: Від власності до розпорядження: еволюція фінансового капіталізму

 Однією з найважливіших трансформацій сучасного капіталізму є дедалі глибше відокремлення власності від фактичного управління капіталом. У класичному капіталізмі власник капіталу був водночас його основним розпорядником. 

Проте в міру розвитку акціонерних компаній, фінансових ринків, пенсійних фондів та інституційного інвестування цей зв'язок поступово розпався. Сьогодні людина може формально володіти частиною величезного масиву корпоративного капіталу, не маючи практично жодної можливості самостійно ним розпоряджатися.

Ця трансформація має важливі теоретичні наслідки. Вона частково продовжує тенденції, які описували класики політичної економії, але водночас створює інституційну форму, якої вони не могли безпосередньо передбачити.

У Маркса капіталістична власність ще значною мірою мислиться через фігуру власника капіталу. Капіталіст володіє засобами виробництва, авансує капітал, наймає робочу силу й отримує прибуток. Водночас Маркс уже бачив тенденцію до перетворення індивідуального капіталу на дедалі більш суспільну форму: концентрацію виробництва, кредит, акціонерні товариства та зростання ролі фінансових механізмів. Отже, передумови розриву між власністю та управлінням уже були присутні в його аналізі.

Мария Архипова: Начались реальные космические войны

Вчера произошло, пожалуй, самое показательное событие в войне с Украиной.

15 августа 2026 г. Украина нанесла удар ракетами «Фламинго» по РКЦ «Прогресс» в Самаре — одному из ключевых предприятий российской космической отрасли.

Это не просто «очередной завод». «Прогресс» — наследник советской ракетно-космической школы и производитель ракет-носителей «Союз-2». Это также один из ключевых центров российского спутникостроения: здесь десятилетиями производят не только ракеты «Союз», но и космические аппараты и спутники.

По не официальной информации из СМИ, именно здесь собирали спутники группировки «Рассвет», те или иные аналоги  которой планировали  запустить  еще в СССР, но постоянно откладывали.

И «Союз», и «Рассвет» — наследие СССР. В современном мире их функциональными альтернативами стали Falcon и Starlink корпорации SpaceX Илона Маска.

Такое совпадение  можно было бы списать на случайность. Но  это было бы ошибкой.

Дело в том, что алгоритмические расчеты для ВСУ, определение военной цели и способа нанесения удара — то есть в том числе выбор «Фламинго» как средства поражения и управление соответствующими системами — обеспечивается ИИ и технологий компании Palantir.

А Palantir — часть той же технологической  системы, что и SpaceX. Ее сооснователи Питер Тиль и Алекс Карп принадлежат к тому же кругу Кремниевой долины, что и Илон Маск. Тиль и Маск десятилетиями связаны общей бизнес историей. Все вместе они представляют ту самую группу «братков Кремниевой долины», которая давно перестала быть просто сообществом технологических предпринимателей и превратилась в самостоятельный центр экономической, технологической и политической силы.

И вот здесь появляется уже чистая математика.

«Союз» и «Рассвет» при наличии нормального ИИ и современной цифровой инфраструктуры потенциально способны выровнять военные позиции России и США в той сфере, где космос, связь, разведка, навигация и управление войсками сливаются в единую систему.

Вот вам и ответ на вопрос, почему в качестве цели был выбран именно «Прогресс».

Конечно, соразмерный ответ в этой логике выглядел бы иначе: уничтожение спутников Маска, удар по дата-центрам и вычислительной инфраструктуре Palantir — то есть по тем элементам системы, которые обеспечивают технологическое преимущество противоположной стороны.

Но на это Путин не пойдет.

Он слишком капиталистичен для таких мер против инфраструктуры мирового технологического капитала.  

Андрій П-ко: Кримінократичний капіталізм: коли організована злочинність стає частиною влади

 Як назвати капіталізм, у якому організована злочинність перестає бути лише паразитом на державі та економіці й перетворюється на один із механізмів їхнього функціонування? «Мафіозний капіталізм» на перший погляд здається влучним визначенням, але воно має істотне обмеження: мафія є лише одним із різновидів організованої злочинності. Якщо ж ідеться про систему, у якій державна влада та економіка пронизані різноманітними організованими злочинними структурами, поняття «мафіозний» виявляється надто вузьким.

Тут доречніше говорити про кримінократичний капіталізм — систему, у якій організована злочинність не просто існує поруч із державою, а набуває політичної та економічної суб'єктності й отримує можливість впливати на розподіл влади, власності та ресурсів.

Принципова відмінність такої системи від звичайного капіталізму з високим рівнем злочинності полягає саме в характері взаємодії криміналу з інституціями. У звичайній ситуації злочинна організація порушує встановлені правила, намагаючись уникнути державного контролю. У кримінократичній системі вона прагне вже не просто ухилятися від правил, а впливати на самі правила та на тих, хто їх застосовує.

ОЗУ можуть контролювати підприємства, фінансові потоки, ринки, державні закупівлі або окремі території. Через корупцію, патронаж, шантаж, підкуп чи пряме проникнення своїх представників у державні структури вони отримують доступ до політичної влади. Водночас чиновники, політики та бізнесмени можуть використовувати кримінальні структури як інструмент для тиску на конкурентів, захоплення власності, залякування опонентів або контролю над прибутковими сферами економіки.

У такій системі поступово стирається межа між легальним і кримінальним. Підприємство може бути цілком легальним, але його власник підтримувати тісні зв'язки з ОЗУ. Чиновник може формально діяти в межах закону, але фактично обслуговувати інтереси певної кримінально-бізнесової мережі. Політична структура може існувати легально, водночас спираючись на нелегальні механізми впливу.

Тому головною рисою кримінократичного капіталізму є не просто криміналізація економіки, а зрощення кримінального, економічного та політичного ресурсів. Там, де в інституційній державі влада, гроші та примус мають бути розділені й обмежені законом, кримінократична система прагне об'єднати їх у руках взаємопов'язаних мереж.

В. И. Ленин: Речь о буржуазной демократии и партии «Яблоко»

 Токарев Вячеслав Васильевич

«Выступление Ленина в Смольном». 1969 год.

Речь о буржуазной демократии и партии «Яблоко»

Товарищи!

Перед нами разыгрывается очередной, весьма поучительный спектакль, который господа буржуазные демократы именуют свободными выборами.

Нас уверяют: выборы свободны!

Нас уверяют: каждый гражданин имеет право выбирать и быть избранным!

Нас уверяют: закон един для всех!

Но что же мы видим на практике, товарищи?

Стоило партии «Яблоко» приблизиться к избирательному полю, как вдруг выяснилось, что поле это — с минами, колючей проволокой и табличкой: «Посторонним вход воспрещён»!

Вот вам и вся буржуазная демократия!

Пока партия существует в пределах дозволенного, пока она произносит речи, печатает программы и участвует в выборах, буржуазное государство торжественно заявляет: «Вот она — свобода!»

Но попробуйте воспользоваться этой свободой всерьёз — и немедленно обнаруживается, что свобода эта имеет строго определённые границы.

Товарищи!

Буржуазная демократия — это демократия с мелким шрифтом.

В заголовке написано:

«Власть народа».

А внизу, самым мелким шрифтом:

«При соблюдении всех условий, требований, процедур, решений комиссий и прочих обстоятельств, которые могут возникнуть».

И вот партия снята с выборов.

Почему?

Потому что такова процедура!

Прекрасное слово — процедура!

При старом режиме говорили: «Такова воля монарха».

При бюрократии говорят: «Таково распоряжение начальства».

При буржуазной демократии говорят: «Такова процедура».

Меняется терминология, товарищи, но очень часто остаётся одно и то же:

решать будут не избиратели.

Нам скажут: «Не преувеличивайте! Ведь существуют законы!»

Разумеется, существуют!

Но главный вопрос состоит не только в том, существуют ли законы, а в том, кто устанавливает правила игры и кто имеет право решать, кого допустить к самой игре.

Вот где собака зарыта, товарищи!

Сегодня не допустили «Яблоко».

Завтра не допустят кого-нибудь другого.

А послезавтра гражданину могут торжественно объявить:

«Вы, конечно, имеете полное право выбирать кого угодно — из тех, кого мы уже допустили».

Вот это, товарищи, и называется буржуазной демократией!

Не демократия отменяется открыто.

Нет!

Она сохраняется — торжественно, официально, с флагами, урнами и избирательными участками.

Отменяется лишь возможность воспользоваться ею не по заранее утверждённому сценарию.

И потому снятие партии «Яблоко» с выборов — если оно действительно лишает избирателей возможности свободно отдать ей свой голос — является не просто вопросом судьбы одной партии.

Это прекрасный, товарищи, учебный пример того, как формальная демократия может вступать в противоречие с действительным политическим плюрализмом.

Запомните эту простую истину!

Там, где народу разрешают выбирать только из тех, кого предварительно разрешили допустить к выбору, демократия становится не властью выбора, а процедурой его оформления.

И потому мы говорим:

Не спрашивайте нас, есть ли выборы?

Спросите лучше:

Есть ли у избирателя реальная возможность выбрать того, кого он хочет?

Вот это будет вопрос по существу!

А всё остальное — товарищи, — может оказаться лишь очень хорошо организованным избирательным спектаклем.

Да здравствует подлинная демократия рабочего класса, трудового крестьянства и прогрессивной интеллигенции!

Андрій П-ко: Чотири гри капіталізму: від «Чапаєва» до ґо — як різні моделі влади й бізнесу ведуть боротьбу за світ

 Економіка — це не лише цифри, баланси, прибутки й збитки. За великими бізнесовими системами часто стоять певні способи мислення, культури управління і навіть уявлення про те, як саме треба перемагати. Якщо спробувати подивитися на різні моделі капіталізму через призму ігор, можна побачити кілька різних стратегій: гру на удар, гру на розрахунок, гру на оточення і гру на примус.

Ці метафори не є строгими науковими класифікаціями, але вони допомагають зрозуміти відмінності між різними економічними культурами.

«Чапаєв»: бізнес як боротьба за поле

Пострадянський олігархічний стиль бізнесу можна метафорично порівняти з грою в «Чапаєва» — варіантом шашок, де головне не поступове будівництво позиції, а різкий удар, що вибиває фігури суперника.

Ця логіка сформувалася в умовах швидкої трансформації після розпаду СРСР, коли величезні державні активи переходили у приватні руки, а правила гри ще не були остаточно сформовані. У такому середовищі перевагу отримували не завжди ті, хто створював найкращі продукти чи технології, а ті, хто краще орієнтувався у владних зв’язках, юридичних можливостях і боротьбі за контроль над ресурсами.

Головною одиницею успіху ставав не стільки інноваційний продукт, скільки доступ до активу: родовища, підприємства, телеканалу, банку, державного замовлення чи політичного впливу.

У цій логіці важливими були швидкість, особисті союзи, силовий тиск і здатність скористатися моментом. Це не обов’язково означає відсутність стратегії, але стратегія часто будувалася навколо питання: «Як отримати контроль зараз?»